Фрейлина. Путь домой

— Оттуда исправно шли письма. Следует признать, что толковые — и среди женщин есть умы, хотя это и большая редкость. Так вот… я не принял всерьез очередное письмо из Штутгарта. В нем говорилось об угрозе финансового… а, стало быть, и всех вытекающих из него кризисов – промышленного, власти… Датой обтекаемо определялся конец этого года. И вот заканчивается ноябрь.

— И все случилось, — задумчиво отметил император, — но о чем-то подобном предупреждали и посольства во Франции, Пруссии… Горчаков также. Не настаивая, впрочем?

— Не настаивая, а дама была категорична. Сейчас уже поздно что-либо предпринимать и боюсь, что заем у Ротшильда обойдется нам в хорошую часть железной дороги. В случае особенной ситуации он имеет право истребовать долг акциями и, как вы понимаете, спасая банковский дом Штиглицев, отдуваться предстоит государству.

— Финансовые риски были всегда, это неприятно, — осторожно удивился император, — но все уже случилось – что-то придется уступить, не без этого… по какой тогда причине запоздалая паника, Карл Васильевич?

— Мария Дмитриевна получила еще одно известие из Штутгарта, — обреченно доложил тот, — муж той особы служит в дипломатическом корпусе и будто бы… в середине февраля грянет очередная революция во Франции, что повлечет за собой череду революционных бунтов в Европе.

Император хмыкнул… и от души расхохотался, запрокинув голову. Отсмеявшись, кивнул канцлеру:

— А, случаем, не указан день недели и сакральный час?

— Полагаете, — тоже улыбался Нессельроде, — это сообщение так же не стоит принимать во внимание?

— Так же? – посерьезнел его собеседник, — вы проводите аналогию с финансовым кризисом. Но даже если допустить подобную возможность, что мы можем предпринять? Сейчас ничего… поскольку полагаться на просто предположение было бы глупо. А вот по поводу кризиса были схожие предостережения. Сейчас их?.. Нет. Вот видите, — улыбался император, — Что мы могли бы сделать, если вдруг — действительно?.. Сюрприз стал бы весьма и весьма неприятным, здесь соглашусь. Тогда…вероятно последуют жесткие меры по недопущению смуты в России. В первую очередь это Польша… возможна мобилизация армии. Далее жесткая цензура всех изданий, выходящих из печати, и запрет на ввоз любой литературы и газетных листков из заграницы.

— Политические дискуссии на тему крепостничества ограничить не получится. Вы правы – понадобятся жесткие меры, — подтвердил Нессельроде.

— Здесь у нас всегда были разногласия, Карл Васильевич – я защищаю крепостной строй вынужденно, не находя пока достойного выхода из него. Вы – в силу неприятия любого вольнодумства. Крамольные речи бездельников, всегда на одну и ту же тему, согласен — утомительны, но и я полагаю рабство явлением позорным… даже опасным, случись во Франции действительно… Но нет – не думаю! Имя дамы-агента под секретом?

— Да какой секрет, Ваше величество?! Бывшая фрейлина Шонурова, ныне принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген.

— Та-ак… — протянул император, — ну что? Пускай пишет – беды в этом нет. На этом все, Карл Васильевич?

— Есть еще одно – в мое ведомство поступила просьба на посещение Санкт-Петербурга неким юнкером Отто Бисмарком, членом прусского ландтага. Также он претендует на внимание с вашей стороны. За него…

— Аудиенция? – прервав его, уточнил император: — Отказать! Частным порядком сколь ему будет угодно. Достаточно с нас маркиза — получили ушат грязи, вылитый на империю.

Нессельроде покачал головой.

— А ведь я был против… Кюстин ревностный католик, и до приезда в Санкт-Петербург имел знакомства с людьми, которые, мягко говоря, не испытывали любви к России после 31-го года. Ко всему — воспылал к красивейшему монарху Европы.

— Глупости, — брезгливо поморщился император.

— Нет, похоже на правду. Маркиза не везде принимали даже на его родине, ходил упорный слух о том, что интерес он испытывает не только к дамам… жаль, до нас он дошел с опозданием. «Друг» бросил его вскоре по возвращению из России, и что оставалось «несчастному»? Описывать красоту русского царя и хаять его страну.

— Отказать, – ровно повторил Николай Павлович.

— Вы не дали сказать — за Отто Бисмарка просил Константин Николаевич. За него и жену – Иоганну Бисмарк, — заметил Нессельроде, протягивая царю послание.

— Костя? – потянулся тот за листом.

Прочтя записку, заметил задумчиво:

— Как он может знать этого юнкера?

— Полагаю, выяснится в процессе аудиенции.

— Вы правы. Разрешить, сопроводить, устроить, сообщить потом мне.

— Сделаю распоряжения. На этом всё. Позвольте удалиться, Ваше величество, — склонился Нессельроде в поклоне, собираясь уходить.

— Карл Васильевич… Мария Дмитриевна излишне подвержена чужому влиянию, раз полагает нужным доносить вам ту переписку. Передайте ей, что это лишнее.

— Я-то скажу, Ваше величество, но ее чувства к этой особе едва ли не дружественны. А дружба моей жены неизменно заботлива и охранительна… иногда даже до ослепления и пристрастия. Боюсь, здесь тот самый случай. Не смогу объяснить подобное – наоборот! На той помолвке сам наблюдал неодобрительное отношение Марии Дмитриевны к девице, но потом что-то изменилось.

— Что ж? – недовольно хмыкнул император, — пускай тогда ее разочарует середина февраля.

Еще раз поклонившись, Нессельроде тихо вышел. А Николай Павлович сел за стол, раздраженно уставившись в потолок.

Жену канцлера он знал слишком давно, и действительно — та умела дружить так же пылко, как и враждовать. Совершенный же мужчина по характеру и вкусам! А частично — и занятиям… да почти и в наружности. Мадам Нессельроде грубовата, решительна и не утомляет себя манерами. Но будто бы умна?.. Ну что тогда — жизнь учит, пускай возьмет у нее еще урок.

С Отто Бисмарком в конце ноября случился очень интересный предметный разговор. Даже не один — была целая череда встреч. На прогулке, в кабинете, на балах...

А сразу за этим и письмо от Кости… и радостное узнавание правильного пути, наконец. Способ прекратить крепостничество не единым указом, действительно способным если не вызвать революцию, то создать предпосылки для нее в будущем… но разумными мерами, делающими переустройство общества не таким болезненным.