Страница 52 из 157
— Полагаю, что раз так, — указал он взглядом на светильники, — все и приурочено к приему, чтобы мы известили об этом Россию. Раз вы так уверены… я-то полагал, что светильники имеют газовую природу.
— Да какой там! – опять зачастила я с веером.
— Подайте фрау воды, — велел мужчина проплывающему мимо лакею.
Выпив воды и вернув бокал, я печально улыбнулась: — Что-то несет меня… но как же за державу обидно, Александр Михайлович! Что за инерция такая… тяжелая, что же мы всё тормозим — так явно и последовательно? Ведь задача была поставлена одновременно… тогда что так?
Горчаков поправил очки и оглянулся вокруг, заодно раскланявшись с кем-то в толпе. Вздохнув, подумал еще…
— Не совсем владею ситуацией по данному вопросу, но в целом… извольте сравнить масштабы держав, Таисия Алексеевна, а отсюда происходит и количество задач в них. Есть первостатейные и самые неотложные. По-видимому, данный вопрос не самый больной. Не берите в голову, — отразили его очки эфирные блики, — отдыхайте. Сегодня вы прекрасны, и наряд ваш также выше всяких похвал.
— Да какой там… сегодня я зла, как собака, — прошипела я, — начинаю гордиться тем, что во мне немецкая кровь. И обожать Вильгельма – он гениален, Александр Михайлович! Как правитель, король просто гениален!
Тишина упала на зал бетонной плитой — буквально удар по ушам. Мы с Горчаковым оглянулись – по проходу мимо столов уже шел король, а за ним и свита. И он смотрел на меня. Улыбнулся краем рта и слегка так… поклонился, будто благодаря за признание своих заслуг. Он услышал. Конечно же, как и все здесь – он слышал… будь проклят мой голос!
Пусть и с опозданием следуя примеру остальных дам, я буквально рухнула в низкий книксен, прикрывая пылающее лицо веером. Рядом тихо смеялся Горчаков:
— Подобное признание дорогого стоит… король неважно изъясняется, но неплохо понимает русскую речь. Воистину, этот вечер он запомнит надолго. Как один из лучших – не сомневайтесь, Таисия Алексеевна, — подрагивал от смеха его голос.
Дальнейшее происходило под знаком последующего заявления короля и четкого понимания мною поражения России – Вюртемберг запатентовал использование эфира для освещения улиц и помещений.
Разочарование просто убивало. И еще одно я понимала…
В Россию возвращаться уже нельзя – там меня четвертуют. Такой способ казни существовал и поныне, назначен был декабристам, но потом Николай смилостивился – заменил его повешением. Меня же расчленят, не жалея… За каким хреном я вылезла со своей инициативой при немцах? Мадам Нессельроде умнее в разы… опыт столетий значения не имеет, если дан он идиотке и дуре.
А потом случился еще и разговор с Ольгой.
Я была не совсем в порядке, как и почти все последнее время. Эмоциональная нестабильность контролируется, если есть ее понимание и сила воли, и в основном я справлялась – с той же Дашей, хотя иногда хотелось ее прибить. А я даже голос не повышала. Но сейчас негатива резко прибавилось, сейчас меня топило разочарованием, я давила в себе злость. Особенно лютую — на себя, еще на тормоза-императора и короля с его ехидными взглядами, жизнь такую… растакую! А потому и не особо фильтровала базар, как говорится.
Собираясь на прием, я окончательно отказалась от корсета, во всяком случае, до родов. В этом платье с рукавами-фонариками и небольшим шлейфом меня уже видели во дворце, но мы с Дашей слегка освежили его, приукрасив золотыми кружевами, подаренными мне Фредериком. Прическу украшала фероньерка, а глубокое декольте – внушительный Сашин крест, вполне отвечающий ей относительно эпохи употребления.
Ольга выхватила его взглядом моментально.
— Вы уже освятили крест, Таис? Но, скорее всего, я зря об этом спрашиваю. Конечно же – да.
— Отчего же – зря? Это подлинник, Ольга Николаевна. Крестами мы с братом обменялись вот только намедни. Нынче он гостит у меня проездом на воды в Баден.
— Александр Иванович… и он гостит у вас, я понимаю, — медленно кивнула она, отворачивая лицо и будто кого-то там рассматривая, на что-то отвлекаясь: — Так отчего же вы не сделали и ему приглашение на прием?
— Болен он, Ольга Николаевна, не до приемов ему, — устало пожалела я не так о своих словах, как о тоне, которым было сказано – будто и она в чем-то виновата.
Окулова смотрела на меня, как на вошь, над которой уже занесен гребешок.
— И что же случилось с князем, отчего он так болен? – похоже решила Ольга больше не играть в безразличие.
— Неустроенность полевых лагерей и возлияния, как и положено у мужчин — чтобы снять напряжение после боя. Жирная и часто исключительно мясная пища... подагра у него, Ольга Николаевна – болезнь королей. Ходит с трудом, с палочкой, — набежали вдруг слезы в глаза, и я трудно сглотнула, отчаянно взглянув на Ольгу: — Ранен в ногу. Постарел сильно… Даша подтвердила подагру, назначила диету. Угрозы для жизни нет — все не так страшно, не так плохо… но, как же я ненавижу эти войны, бунты, революции! Простите – нервы проклятые, — достала я платочек, промокая глаза.
Она сделала то же самое. И ничего – переживет… продолжала я злиться на все на свете.
— Дорогая, — почти неслышно подошел Карл, — мы должны быть рядом с Его величеством. Сейчас пригласят к застолью…
Дальше было оно — застолье. Скромное, нужно признать – перемен блюд было не так много. Я тоже что-то ела, сидя почти в самом конце зала – на время отъезда мужа исключена из свиты? Ожидаемо. Ну, мы люди не гордые…
Возле ёлки, сидя у разожженного камина, меня ожидал Саша, спать не ложился. Умиротворенное выражение лица, спокойная улыбка мне навстречу, плед на коленях… Приятно, когда тебя ждут.
Здесь был мой дом, его тишина и знакомый запах. Сейчас я жила совсем другими чувствами и эмоциями – сочувствие, благодарность, уважение к способности держать себя в руках, когда так плохо… Порыв, наверное? Эмоциональный всплеск опять? Но я подошла и коротко обняла его со спины, быстро чмокнула потом в макушку. Он легко пожал мою руку, не оборачиваясь.
— Сочельник…
— Некрасиво получилось, пришлось уйти и оставить тебя. А сочельник уже закончился, Саша, — взглянула я на часы, — с праздником тебя! С Рождеством! Ты не голоден, поел?
— И весьма недурно. Посидели с твоей Дашей у елки, просил составить мне компанию и объяснить кое-что, — улыбался князь, — суетная она и заботливая. Даже слишком, пожалуй.