Фрейлина. Путь домой

Я запомнила эту ночь, как апогей и перигей. Я замаливала грехи и топила свой страх, а он… что он, я не знаю. Но эта ночь… это было сильно. Когда глубоко пофиг – слышат нас или нет, думают плохо или наоборот. Мне было фиолетово, мне было страшно. А еще я поняла, как дорог мне этот человек, этот мужчина. Как боюсь я за него. И я уже готова была отказаться от пения и стихов в принципе, хотя считала своим долгом донести людям все, что помню – не уверена уже была, родится ли Алексей Пешков и станет ли Максимом Горьким, к примеру. А Высоцкий, Цветаева… а как звучал Боярский в «Собаке на сене»? "Сталь покоряется покорно..." А "Солнышко лесное", "Прощание славянки"? А тот же гимн, который Александрова? Чтобы при первых же звуках волоски на теле вставали по стойке смирно... не "Боже, царя храни", а гимн Свободной России! Вот только она должна стать свободной.

И еще куча гениальных произведений, куча талантливого народа – родятся ли они после того, что я здесь натворила? А если родятся, сформирует ли из них жизнь то, что вылепила тогда?

И только я гарантированно остаюсь прежней. Только я помню и знаю!

Сережа рано утром убыл на службу, а я места себе не находила. Теперь я добиралась к нему на верфь на Морионе – жеребце вороной масти в красивых белых чулках на передних ногах. Его подругу звали Леди — классическое имя, подчёркивающее элегантность и утончённость, но мне больше нравился жеребец.

Муж нашелся там, где и должен быть – не на дуэли. От сердца отлегло.

Возвращаясь домой, плакала от счастья, дороги перед собой не видела… а потом задумалась.

— Даша, я стала ужасно плаксивой. Даша?

— Дело наше такое — бабье, — спокойно кивнула она.

А я присела в кресло и рассмеялась. Нет, не факт, конечно…

Но имя Валерия означает — сильная, здоровая, крепкая. Таисия же — «принадлежащая Исиде». Богине, олицетворяющей материнство, женственность, супружескую верность и

пло-до-ро-ди-е

.

А если так, то что уж?..

Я затаилась и ждала. Не так месячных, как завершения вопроса с удалым Хасбулатом, чтоб его!

Но прошел день, второй… Сережа вел себя как обычно, и потихоньку стало отпускать. Похоже, обошлось таки? Хотелось в это верить.

На третий день закапризничал Дима. Не желал делать гимнастику под началом Ильи Ильича, плохо ел.

— Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный, опечалился чему? — поинтересовалась я.

— Говорит она ему, — продолжил мой четырехлетка и полез на руки обниматься. И защемило так… почему-то опять стало страшно. За него, за себя, за все, что сейчас имею. Я так дорого заплатила за свое тихое счастье!

— А давай что-нибудь веселое споем? – предложила вредине.

— Давай! — обрадовался ребенок, — просто я устал.

— Ну-ну...

Он не говорил и не писал по-английски и по-французски. Знал пока только русские буквы и чиркал потихоньку их на бумаге. Во флотской типографии уже печатали пропись, образец которой я составляла добрых десять дней – разлинованные листы, косой наклон, образец написания вначале строки. А потом, чего доброго, сообразим и тетради в клеточку на двенадцать листов, а еще — в линейку. Насколько легче будет недорослям!

Я хлопала в ладоши и пела: — Тридцать три коровы, тридцать три коровы, тридцать три коровы — свежая строка... Тридцать три коровы — стих родился новый, как стакан парного молока!

Димка хохотал и приплясывал по-своему, по-цыгански – мелко перебирая ногами. Устал он! Я и себе встала напротив.

Ото входа на участок послышались шаги, а потом возглас:

— Прошу прощения... Таисия?! – замер на дорожке к дому Дубельт. Михаил Леонтьевич.

Я замерла, медленно опуская приподнятые было юбки. Откуда этот-то здесь?

Мужчина перевел потрясенный взгляд с меня на сына. А там его уменьшенная копия. И – понимание в глазах. Еще бы!

И взгляд сразу такой — обличающий.

Все переживания последних дней мигом истаяли перед опасностью сиюминутной.

Я решительно шагнула...

— Михаил Леонтьевич, своим видом вы компрометируете князя Шонурова-Козельского, принца Гогенлоэ-Ингельфинген. Прошу хотя бы сейчас исполнить свой долг и не появляться рядом с ним

никогда

. Ни при каких обстоятельствах!

— Таисия… Алексеевна, — трудно проталкивал он слова сквозь глотку, не отводя взгляда от Димки: — Обещаю. В свою… очередь, прошу передать Сергею Фадеевичу, что дуэль невозможна, так как Хасбулат Мансур-оглу сын Тимера выслан из Кырыма… Крыма то есть. Советом старейшин я уполномочен извиниться за него и узнать цену его проступку. Ваше слово?

— Мое, — задумалась я, — тогда это достаточно большой участок земли с видом на море, но на возвышении. У реки или ручья, недалеко от города. Собираюсь поставить там дом.

— Передам ваши пожелания, — скрипнул мужик зубами, — Таисия… Бога ради… простите, если это возможно!

— Ни малейшая тень не должна пасть на Димитрия Фредериковича.

— Не падет. Прощайте, — бросив последний взгляд на сына, мужчина четко, по-военному развернулся.

— Прощайте, господин Дубельт.

— Кто это... мама? – смотрел Димка в спину удаляющегося мужчины.

— Господин был ко мне по делу, — будто очнулась я и крепко сжала подергивающийся мизинец на правой руке. Обморок от излишка драматизма не грозил, но с нервами нужно бы полегче.

Дима называл Сергея папой – пап

а

, подражая Настеньке. А уж откуда она это взяла?.. Я даже толком не успела задуматься, как мои дети должны называть отчима. Они решили этот вопрос сами, и я не собиралась ничего менять. Потом, когда подрастут, обязательно расскажу им о Фредерике. Возможно, а скорее – обязательно, мы с ним увидимся, и я представлю этого мужчину, как их родного отца. Так надо.

Сергею я объяснила, когда он вернулся: — Они откупились от дуэли, Сережа. Я сказала цену.

— Таис! – отрицательно качнул он головой.

— Сережа… я хотела передать Фредерику подарок – Настенькину коляску. Она выросла из нее, а у них маленький ребенок. Но потом подумала, что можно же выписать для них коляску из Пруссии — новую. Да и пора бы узнать, как там дела с бизнесом, что я, собственно, и сделала – написала и к ним, и в Вюртемберг тоже. И у нас с тобой тоже будут дети, значит, коляска еще понадобится. А дуэли ну никак в историю с детьми не вписываются. Дело мужское, конечно…

— Дети... будут дети? — шептал Загорянский, притягивая меня к себе и прижимая к сердцу. Уютно устроившись на его груди, я слышала, как быстро-быстро оно бьется.