Страница 134 из 157
— Пожалуй, есть у меня одн а вещь… тонко чувствующим и понимающим людям она будет интересна, — согласилась я исполнить еще что-нибудь.
На этот раз настороженность отсутствовала, моего выступления ждали. И села я так, чтобы видеть Николаи, смотреть ему в глаза. Этот человек просто выполнял поручение, но так или иначе был сопричастен всему тому, что сделали с моим мужем. И только совесть людей, успевших узнать его, только их порядочность как-то сгладила то, что могло стать для человека настоящей трагедией.
— Стояла очередь за радостью, — тихо перебирала я струны, — там продавались чудеса...
Там торговали даже жадностью -
Товар ушёл за полчаса.
Купить любовь могли влюблённые,
Коль деньги есть – любой каприз!
Свободу купят разведённые,
За лавры платит вокалист…
В тишине, упавшей на зал, слышалось, казалось даже дыхание многих людей, собравшихся здесь.
— А на рынке душ, на ярмарке судеб, — привычно прикрыла я глаза под звон струн, — всё на продажу – выбирай!
Кто-то счастье здесь себе добудет,
Кто-то здесь отыщет рай.
А на рынке душ, где шум и давка,
Ценники на всё висят.
Только совесть пылью на прилавке -
И даром ее не хотят.
Тишина стала абсолютной, а я открыла глаза и в упор смотрела на императорского флигель-адъютанта:
— Стояли женщины за нежностью,
Да что стояли?! Напролом!
Большая очередь за внешностью,
Намного меньше — за умом.
Там продают высокомерие,
Мужчины тоже хороши –
Они за женское доверие
Платили жалкие гроши…
Мужчина не отводил взгляд. А я исключила из текста спорную, неподходящую этому времени часть:
— За славой бездари гоняются,
Талант сегодня нипочём.
Там злые хищно улыбаются
За чьим-то преданным плечом.
Там шум и гам, там покупается
Все, что угодно и ничто.
За лицемерием толкаются...
И лишь за совестью... никто.
Никто...
Лишь за совестью — никто.
Тишину в зале, казалось, можно было резать ножом. И многие, многие взгляды, я уверена – были направлены туда же, что и мой. Николаи упорно не отводил взгляда.
— А на рынке душ, на ярмарке судеб... — смотрела я на него, — ценники на всё висят.
Только совесть пылью на прилавке…
Её и даром не хотят, — закончила я почти шепотом и отвела наконец взгляд от несчастного мужика.
Вряд ли исполнением этой песни я испортила аппетит у большинства находящихся здесь мужчин. Вскоре разговоры возобновились, но никто не обозначил своего отношения к услышанному – аплодисменты и так указали на него со всей определенностью. Для приличия мы с Сергеем еще оставались некоторое время на подобии фуршета, но быстро откланялись, указав будто бы уважительную причину – ждут дети.
Они давно спали.
Открытая коляска, которой мы воспользовались, чтобы добраться до дома, давала увидеть белый город, купающийся в темноте летней южной ночи. Пахло морем. Деревья высились таинственными глыбами. Темное, как чернила, небо было усыпано миллиардами звезд.
Млечный путь здесь не шел ни в какое сравнение с тем — только слегка видимым на севере. Яркой широкой полосой он расчертил небосвод надвое. Где-то там рождались и умирали миры и звезды, алчно разевали рты черные дыры, мчались в бесконечность кометы и падали, сгорая в атмосфере, метеоры…
Мы молчали и держались на расстоянии друг от друга.
Сунув монету извозчику, Сергей первым пошел к дому. Я – за ним, прекрасно понимая и чувствуя его состояние. Ни о какой ванне дополнительно речь понятно уже не шла… В гостиной он молча развернулся и подхватил меня на руки, понес в нашу комнату. Быстро и со знанием дела расшнуровал корсет платья. Сцепив зубы так, что они скрипнули, осторожным движением спустил его с моих плеч, обнажая грудь…
Только одно я услышала до того, как меня бережно опустили на кровать:
— Дождался…
И прозрачные старческие глаза вспомнились, голос, как шепот сухих листьев:
— Он дождался меня. Да…
*** "Стояла очередь за радостью" — Аленка.