Страница 115 из 157
Я помнила правила приличия, подходящие случаю. И, получив в один из дней осторожное и предельно вежливое письмо – природа, погода… а с ним и шикарную коробку конфет размером в полстола, возвращать ее отправителю не стала. Это было бы близко к хамству или оскорблению – человек выбирал, старался, тратился опять же. И он запросто мог быть неплохим мужиком – спокойным. Откровенную каку Тушин никогда не подсунул бы – уверена. Потому в ответном письме я искренне благодарила, но и объясняла – польщена чрезмерно, но к повторному браку не готова. А уважаемому Анатолию Владимировичу желаю счастья в будущей обоюдной любви. И блестящих успехов в карьере понятно, которых он безусловно заслуживает.
2 июля уютно отметили в семейном кругу День моего рождения. Когда-то он странным образом совпал со днем смерти Таи и виноват был в этом господин Дубельт. Счастья, любви, праздника наивной девочке хотелось, но было слишком резко и категорично в них отказано. Ну, так-то… лучшая месть, как известно – забвение, она хоронит врага в прахе его ничтожества.
Взял себя в руки и нашел силы находиться в этот день рядом с маменькой наш жандарм. По напряжению меж ними я поняла, что дальше голодных взглядов и целования перчатки у них не зашло. Будто правильно все и логично для этого времени, но мужика было жаль.
Хотелось верить, что «жизелями», как называли в это время дам для непотребных утех, до свадьбы, которую и так назначили слишком быстро – на середину июля, он не пробавляется. В 43-м, кажется, году, этот род деятельности был взят на врачебный список и стал вполне официальным занятием для бесприданниц, сирот и прочих, кто упорно не желал умирать от голода, совсем не имея средств к существованию. И, наверное, грех осуждать их за это.
Незаметно отпели соловьи и подключились к музыкальному оформлению лета кукушки.
Меня наполняло ощущение спокойного счастья, и трудно объяснить это состояние только радостью за Фредерика. Было что-то еще… в том числе я вдруг почувствовала себя женщиной – очень молодой еще, а может и красивой женщиной. Знаки мужского внимания (пускай и от Басова) неожиданно понравились. Может потому, что конфеты оказались вкусными?
Костя… теперь я знала причину его молчания, вернее причину того, как он меня бросил. Или правильнее – разумно расстался? Плохо только, что совсем без прощальных слов. Чего я ждала – сожалений, признаний в вечной любви, оправданий? Да, Боже упаси! Я и сама пришла к тому же, но хотя бы пыталась как-то смягчить для него, объяснить… он просто промолчал.
Не обида! Человека нельзя обидеть, если он не чувствует себя обиженным. Только он сам выбирает – обижаться или нет, а я в принципе неспособна была обижаться на Костю. У нас было слишком много хорошего и даже волшебного… но я рассталась с ним, по сути, только встретившись — всегда знала, чем все закончится. Может он чувствовал это – внутренний кордон, который я старательно охраняла, боясь той самой боли, без которой-таки не обошлось. Может решил, что люблю недостаточно, раз не верю в нас. Но должен же был он знать, что я родила дочку и сроки совпадают… не мог не знать тогда, что овдовела – они держали связь с Ольгой.
И все-таки не обида. Щемящая грусть, когда я вспоминала его, а еще огромная благодарность за Настеньку и за желание ко мне — такое сильное, такое яркое! За то, какой он удивительный и замечательный. Все-таки наша история получилась сказочно красивой, даже если она больше о страсти, чем о любви.
Я надолго запомню 5 июля. В имении и селе шли приготовления к Ивана Купала, вслед за этим через неделю должна была состояться свадьба. Никто не бегал, выпучив глаза и подобрав юбки, но напряженность и нервность приготовлений чувствовалась. Я хотела помочь, но как? И все-таки с предложением об этом подошла.
В кабинете маменька и Миша делали расчеты расходов и строили планы.
— Я мало понимаю во всем этом, как и в сельском хозяйствовании, — заглянула я в росписи и цифры на листе, — но как-то помочь готова.
— В хозяйствовании нет ничего сложного. Нужно следить за погодами и выполнять ряд известных действий… — задумалась маменька, — пожалуй, еще и в отношении дело, потому я так успешна по сравнению с прочими.
— Отношении к чему?
— К кому, Тая… вспомни пасеку.
Я вспоминала — долбленые из колод ульи, дед в просторной холщовой рубахе, аромат воска, цветов, сладости и тихий умиротворяющий гул…
— Я люблю там бывать, хотя и была как-то укушена пчелой. А старик замечательный пасечник — влюблен в своих пчел, и они его любят. Так полагаю все и строится… Запомни – таких работников необходимо всячески анкуражировать.
Зависнув на миг, я кивнула – поощрять то есть.
— И как же ты анкуражировала пасечника?
— Ну как же? Я ведь рассказывала тебе — выстроила дом его сыну и отдала за него дочь Даши, когда та испросила дозволения. Муж ее также занимается пчелами. Я не продаю людей, Тая, и не лезу в их семьи – это, ко всему, еще и нервно, и хлопотно. Так зачем? Разрешаю свободно собирать хворост и пилить сушины в лесу, брать грибы и ягоды, ловить рыбу в ручье…
Я слушала, кивала…
Горько было и тошно.
Я так и не нашла в себе смелости пойти в село и войти в крестьянскую избу — страшно было. Страшно, что люди владеют людьми, считая, что имеют право. Пускай и «анкуражируя» их, пускай и не продавая, как скот – хотя это, мать его, действительно громадное достижение! Маменька не то, чтобы жирует на чужой крови — она управленец и довольно-таки грамотный, учитывая, что северо-запад зона рискованного земледелия. А я тунеядка, по сути, дармоед, паразит, трутень… и, как тот страус, не желаю видеть очевидного. Чувствовать бессилие, вину – не желаю. Стараюсь не думать и не вспоминать тот же Вюртемберг, где грамотность норма, где успешно развивается наука и промышленность. Я так долго старалась понять Его… и нельзя было слишком глубоко вникать во все это, потому что начну ненавидеть. Он ищет способ уйти от крепостничества, никого при этом не обидев. Работает комиссия… но не десятки же лет? Господи, какое лицемерие!
Ровно звучал женский голос, маменька педантично перечисляла: