Страница 82 из 84
Самым трудным для Кинника оказалось снова привыкнуть к мобильному телефону. Он будто завел себе назойливого соседа, который бесконечно подсовывает страшные новости, – карманный дозатор тревоги и тлеющего страха. Конечно, он был рад возможности звонить и писать Бетани в любое время, но телефон превратился в неумолкающий передатчик жутких известий со всей страны, со всей перегретой, перенаселенной планеты. Технологии, по его ощущениям, наконец добились того, чтобы сжать земной шар настолько, что каждая новость казалась опасной лично для него, каждая война – угрозой его семье, каждый пожар, ураган и тающий ледник – катастрофой на соседней улице; море уже кипело вокруг, а всякий циничный политический ход или судебная уловка были частями одной и той же прогнившей системы – и при этом полстраны по какой-то причине смотрели на все с точностью до наоборот. Он пробовал не читать новости в телефоне, но после стольких лет затворничества это оказалось невозможным – все равно что семь лет бросать пить, а потом найти в кармане личного круглосуточного бармена. Держа при себе этого маленького предвестника рока, Кинник постоянно вспоминал об отрезвляющем откровении о вечной природе жестокости, которое пришло к нему накануне.
Похороны Шейна были невыносимо печальными. Их решили провести недалеко от дома его семьи в Салеме. Родители хотели, чтобы сына похоронили рядом с братом, умершим от передозировки после двух командировок в Афганистан. У Бетани не было денег на достойные похороны, и спорить она не стала. Во время отпевания родители Шейна и две его сестры даже не смотрели на Бетани, и та подозревала, что они винят ее в его смерти, винят за то, что она сбежала. Иногда, как-то призналась она отцу, ей и самой казалось, что виновата именно она. («Ты же понимаешь, что это не так», – сказал тогда Кинник.) До похорон Бетани выглядела совсем разбитой, но, получив ледяной прием от семьи мужа, будто собралась и сосредоточилась на том, чтобы поддержать детей. Сдержанная Лия иногда срывалась на слезы, но быстро брала себя в руки и шарахалась от рук, в утешении ложащихся ей на плечо, – и даже от Тормоза Дага, который неожиданно для всех появился на похоронах и пообещал принимать больше участия в жизни Лии. Ашер плакал меньше сестры и радовался, когда мать обнимала его. У него накопилась тысяча вопросов к деду:
правда ли, что гробы потом выкапывают и используют снова? А вдруг кого-нибудь случайно похоронят заживо? И что будет, когда места на кладбищах совсем закончатся?
Но еще долго после похорон Ашер мучился кошмарами, ему снился его бледный, призрачный отец, зовущий его по имени, чудища и злодеи, гонящиеся за ним по лесу. Он все спрашивал Кинника,
что именно произошло
в тот день, и говорил, что никогда не поймет, почему папу просто взял и застрелил его друг. И почему вообще с людьми должны случаться плохие вещи.
Бетани сказала ему, что не должны, что плохие вещи происходят далеко не всегда и Ашер сам увидит, что большую часть времени все идет нормально. Но когда наступают тяжелые дни, как сейчас… «Вот тогда нам нужно быть сильными. И заботиться друг о друге». Ашер пообещал, что будет стараться.
Присутствуя при этом разговоре в доме в западном районе Спокана, который Кинник снял для себя, Бетани и детей, Рис подумал, что его дочь, возможно, лучшая мать, какую он только встречал.
На какое-то время Лия закрылась в своем защитном коконе, как и боялась Бетани, хмурилась, держалась особняком. Она продолжала переписываться по имейлу с Дэвидом-младшим – с полного одобрения Бетани, которая надеялась, что раз они прошли через все это вместе, то общение с Дэви поможет Лии осмыслить произошедшее. Она даже согласилась подарить дочери на четырнадцатилетие мобильный телефон. В романтическом плане между Лией и Дэви, который все же уговорил родителей отказаться от конверсионной терапии, все поутихло. Они с Лией решили отложить помолвку, и Дэви взял академический отпуск на год, чтобы «разобраться в себе».
По словам Лии, пастор Галлен был глубоко потрясен случившимся, но все же не собирался окончательно рвать связи с Армией Вечного Света. Более того, шумиха вокруг событий только подогрела интерес к церкви, прихожан стало больше, а письма от желающих попасть в Бастион начали приходить со всей страны.
Лия отказалась ходить на семейную терапию с мамой и братом. «Он мне не был отцом, – сказала она, – это ваши траблы». Последняя фраза прозвучала особенно странно – всего за пару недель в государственной школе Лия словно заразилась новой манерой речи. А вскоре она прямо сказала Бетани, что больше никогда не пойдет в церковь.
– Я не уверена, что вообще верю в Бога, – призналась она матери.
– Ну, это ожидаемо, – сказала Бетани. – Но если Он все же существует, надеюсь, ты знаешь, что Он продолжает верить в тебя.
Лия закатила глаза, буркнула: «Фу…» – и ушла к себе в комнату читать.
Единственный, с кем Лия могла поговорить
по-настоящему
, был ее дед – но только если речь шла о книгах. Летом она помогла ему избавиться от сотен старых томов в твердых переплетах, они отвозили их в букинистический магазин в центре и меняли на новые издания. Еще они вместе разобрали с десяток тетрадей и дневников, которые Кинник забрал из своей лачуги в лесу. Однажды, сидя среди открытых разворотов, заполненных многолетними записями, Кинник взглянул на Лию поверх очков и сказал:
– Знаешь, я не думаю, что из этого получится книга.
– Ну, – сказала она, – может, и получится, просто другая.
Это заставило его улыбнуться.
– И какая же?
– Не знаю, – ответила она. – Например, книга о том, что делать, когда мир съехал с катушек.
– Я бы такую прочитал, – сказал Кинник.
Пару недель спустя Лия влетела в дом с вопросом, где дедушка. Оказалось, что в школе ей выдали список чтения для углубленного курса по литературе, и они с Рисом просидели над ним целый час, словно два старика на скачках над билетиком для ставок, обводя кружочками «лошадей», выглядевших многообещающе.
Киннику пришлось перенести две операции, чтобы восстановить разбитое лицо. Ему сделали шинирование челюсти, и он четыре недели питался через трубочку, а еще врачи сказали, что его правый глаз до конца жизни останется ниже левого, провисая в собранной по кусочкам глазнице. Зато Рису очень нравилась его эрготерапевтка, которая показывала ему смешные видео из «ТикТока» и «Инстаграма»
[53]
[Соцсеть «Инстаграм» принадлежит компании Meta, признанной экстремистской и запрещенной на территории РФ.]