Страница 77 из 84
хулиганов и бейсболистов этого мира, против демонических орд из самого ада. И, может быть, кто знает, никогда не поздно стать лучше, стать Шарлтоном. И если возможно пробудиться однажды, то можно и еще…
еще
раз, поэтому Шейн крикнул: «Эй!» – и со всей силы замахнулся на Дина Барриса.
Он не попал по цели – по нескольким его подбородкам, – но кулак с глухим звуком впечатался в толстую шею –
да,
подумал Шейн,
теперь
все правильно, все хорошо, бесконечный
страх
превратился в борьбу за тех, кого он любит, – и он вновь ударил Барриса, на этот раз задев щеку и нос, и вновь заорал:
– Отпусти мою жену!
И это сработало: Дин, перекошенный от ярости, наконец разжал руку, выпустив волосы Бетани, швырнул ее на землю, резко вскинул пистолет и выстрелил Шейну Коллинзу прямо в лоб.
* * *
Жестокость всегда проистекает из бессердечия и слабости. Это сказал Сенека. А еще он сказал: причина страха – незнание. Кинник всегда считал эти изречения истинными, но теперь, валяясь на земле и истекая кровью, он наблюдал, как Дин Баррис стоит над телом его мертвого зятя, и думал: а не был ли Сенека слегка наивен, веря, что у зла есть корни? Может, жестокость и ее верный спутник, страх, существуют сами по себе – первобытные и вечные силы, столь же неотвратимые, как гравитация.
– Иисусе, Дин! – Козлиная Бородка Бобби заговорил первым, когда в воздухе еще звенело эхо выстрела. – Ты что,
блядь,
наделал?!
И тут раздался голос Бетани – крик, мольба, плач:
– Шейн? Шейн? Шейн!
Она поползла к мужу, рухнувшему навзничь с запрокинутой головой и неестественно подогнутыми ногами. Захлебываясь от рыданий, она попыталась прижать к себе его безжизненное тело.
А на земле в это время полз в противоположную сторону Кинник.
– Дин! – повторил Бобби. – Какого хрена! И что нам теперь делать?
Какая же чушь, подумал Кинник, этот его «
Атлас мудрости»
. Вот она, черта жизни, и каким же все оказалось мимолетным, жестоким и бессмысленным,
мудрость
… пустое, зря только целый дом забит книгами. Он поднял взгляд на Дина Барриса, стоявшего посреди гравийной дорожки, – тот тяжело дышал, пистолет бессильно повис в его огромной руке, в то время как всего в нескольких шагах Бетани обнимала мертвого Шейна и рыдала.
– Он на меня напал, – без выражения сказал Дин. Потом сделал глубокий вдох, выдохнул и повернулся к Бобби: – Что ж, надо бы все тут прибрать. – Голос его был ледяным.
– Нет. – Бобби покачал головой. – Нихрена, Дин. – Он развел руками, словно говоря:
я тебе помогать не буду… но и мешать тоже не стану
.
Кинник уже почти добрался до цели – пневматической винтовки, перекатился на спину и взял ее в руки.
Надо бы все тут прибрать
, сказал Баррис. И тогда Рис вспомнил совет Чака. Если на противнике бронежилет, целься в передний карман. Сморгнув стоявшие в глазах слезы, он упер воздушку в плечо, снял ее с предохранителя и, лежа на земле, нацелился на левый передний карман Барриса (воздушку Кинник на всякий случай всегда держал заряженной и накачанной минимум десять раз), и когда Баррис отвернулся от своего подельника с козлиной бородкой, Кинник нажал на спусковой крючок, и с приятным «пффф» пулька пролетела двадцать пять футов и угодила не в левый карман брюк, не в правый, а аккурат между ними – прямо, как сказал бы Чак, в причиндал.
Конечно, как ни качай насос, пулька все равно не пробила бы кожу и даже не прошла сквозь джинсы Дина, но выстрел, похоже, оказался болезненным, потому что Баррис согнулся пополам и со вздохом уронил пистолет, инстинктивно прикрыв пах обеими руками.
Кинник был слишком далеко, чтобы успеть подобрать оружие, но он все равно с трудом поднялся на ноги, чуть не упав, и, пошатываясь, двинулся к толстяку, на ходу нажимая рычаг насоса. Раз, два…
И тут он заметил, что за плечом Дина клубится пыль. К дому сворачивала машина. Три, четыре…
Кинник продолжал идти, накачивая винтовку – пять, шесть… – может, в этот раз ему повезет больше и он попадет Баррису в глаз. Ему стало интересно, выходил ли кто-то победителем из боя при таком же неравенстве сил, как у них с Баррисом.
Но, даже будучи почти безоружным, Кинник знал, что не остановится, пока Баррис не прикончит его, и в душе его воцарилась суровая решимость.
Я никогда не сдамся. Я защищу Бетани и внуков. Если надо, я забью этого человека прикладом пневматики, я забью его собственной разбитой головой…
Он ковылял к Баррису – семь, восемь… – и когда между ними оставалось футов пятнадцать, снова поднял ствол и выстрелил, но промахнулся, пулька вошла в землю справа от толстяка, тот поднял глаза, подобрал пистолет и вытянул руку, прицеливаясь.
Кинник понял, что уже не успеет до него добраться. Тогда он швырнул в Барриса винтовку, тот пригнулся, и Киннику удалось мельком увидеть, что машина, которая только что свернула на подъездную дорожку, остановилась где-то в восьмидесяти футах. Это был «форд бронко», и из открытой водительской двери уже высовывался Брайан.
Баррис медленно выпрямился и произнес:
– Сраный сукин сын!
Кинник увидел направленный на него пистолет и в очередной раз мысленно извинился:
прости, Бет, я правда думал…
– но тут раздался грохот, и Кинник почему-то сразу догадался, что выстрелили из пушки покрупнее. Правая рука Барриса будто взорвалась – кость разлетелась на осколки, брызнула кровь, – пистолет выпал из раскуроченной ладони, а сам громила рухнул следом, вопя, как банши.
Кинник все же сумел дойти до Барриса; пошатываясь, он наклонился и поднял пистолет, валявшийся рядом с завывающим Дином. Вспомнив, чему научился на экспресс-курсе по стрельбе (
ноги на ширине плеч, левая чуть вперед, ствол немного вниз – спасибо, Чокнутый Чак
), Кинник навел пистолет на Бобби, но Козлиная Бородка даже не потянулся к кобуре. Он кинулся на землю и закричал:
– Нет! Прошу, не надо! – и пополз под пикап в попытке спрятаться.
Киннику показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Он заставил себя собраться. Пройдя еще футов восемьдесят по гравийной дорожке, он увидел Брайана, который, высунувшись из двери «бронко», все еще смотрел в прицел своей охотничьей винтовки.