Страница 11 из 84
Пока дедушка развешивал мокрые вещи, Лия взяла одну из тетрадей, валявшихся по всему дому. Цифры на их обложках, видимо, были номерами глав. На этой значилось «Гл. 47» и пояснение – «вульгарные ошибки». Лия пролистала тетрадь. Похоже, дедушка записывал в нее свои мысли насчет прочитанных книг. На первой странице печатными буквами было написано:
В «Лженауке суеверий» (
1646
, переизд.
1672
) Браун предпринимает попытку обозначить «вульгарные ошибки» своего времени. Данная глава посвящена новой эре рациональной вульгарности, коренящейся в кризисе гуманистического взгляда на мир, а именно в том, что этические основы человечества – философия, мораль, мудрость и т. д. – не поспевают за научным прогрессом, что находит отражение, к примеру, в кантовском разделении природы и человека; см. «Критика практического разума»: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне»
[6]
[И. Кант. «Критика практического разума», перевод Н. Соколова.]
.
(См. также гл.
36
: онтологические ошибки картезианского субстанциального дуализма.)
Кинник оглянулся и увидел, что Лия, нахмурив темные брови, сосредоточенно изучает его записи.
– Ой, это я… Это просто… – Он замялся. – Я сейчас работаю кое над чем. Хотя… – Рис усмехнулся, – работаю – это громко сказано.
Лия вернула тетрадь на место и взяла лежавшую рядом старую книгу в суперобложке.
«Этика двусмысленности», Симона де Бовуар,
– прочитала она.
– Хорошая книга?
– Да, отличная, – ответил Кинник.
Лии очень понравилась обложка: на широких полосах цвета бананового мороженого были написаны название книги и имя писательницы, а между ними располагалась маленькая черно-белая фотография серьезной дамы в профиль. (Может, Лии тоже поместить свое фото на обложку будущего романа?) Из интереса она прочитала пару предложений, но язык оказался еще более заумным, чем в записях дедушки Риса, так что она поспешила закрыть книгу.
– А у тебя случайно нет «Призраков королевства»? Хотя бы первой части?
– Кажется, нет.
– Я люблю читать серии. Если у книги нет продолжения, мне так грустно с ней расставаться.
– Да, это объяснимо.
– А Валери Годвин? Ты ничего у нее не читал?
– А она еще жива?
– Конечно, она сейчас пишет одну серию, там главные герои узнают, что избраны эльфами-старейшинами для спасения мира.
– Х-м-м… Тогда боюсь, что ничем не могу помочь. – Рис жестом указал на книжные завалы: – Живых авторов здесь почти нет. Это сейчас, разумеется, – когда-то все они были живы. Когда писали свои книги так точно.
– У нас дома была твоя книга. – Ашер наконец оторвал взгляд от огня.
– Свою я тоже писал живым, – сказал Кинник. Но тут до него дошло: – Подожди, а почему
была
? Что с ней случилось?
– Шейн избавился от большей части книг, – сказала Лия. – Когда мы переезжали.
– И от
моей
тоже? И ваша мама ничего не сказала?
Лия положила «Этику двусмысленности» обратно в стопку.
– Комитет нашей новой церкви разослал всем прихожанам списки рекомендованной литературы, – сказала она. – От многих книг мы избавились еще тогда. А потом нам пришлось переехать, и места для всех остальных просто не хватило. Наверное, и для твоей книги тоже.
На свою единственную книгу Кинник потратил двенадцать долгих лет. «От реки до равнины» представляла собой сборник эссе о деградации окружающей среды на северо-западе США в двадцатом веке. Книга вышла в университетском издательстве, и Кинник предполагал, что читатели воспримут ее как кроткий призыв к пересмотру местной экологической политики. Но, видимо, призыв оказался уж слишком кротким. Рис работал над книгой по выходным и в отпуске, и ее публикация – на короткое время – стала его главной профессиональной гордостью. Он выступил с публичными чтениями в паре университетов и книжных магазинов на северо-западе, но после того, как тираж в восемьсот экземпляров был распродан, сборник больше не допечатывали. Он даже не знал, что случилось со всеми этими раскупленными книгами – существуют ли они еще?
Он часто представлял, что, когда последний экземпляр его книги исчезнет, сам он – Кинник – исчезнет вместе с ним, будет стерт с лица земли. Временами эта мысль приносила облегчение. Миру все равно не нужны были ни он сам, ни его занятная книжонка (а второй его труд, если Рис когда-нибудь вообще его закончит, – и подавно). Находясь в плену нелепого эгоцентризма, он связывал свой писательский провал с общественной тенденцией отвергать науку, философию, рациональность – элементарный здравый смысл, в конце концов. Но, конечно же, терзаясь незначительностью своего положения в ученом мире, Кинник не задумывался, что дочь и внуки наверняка переживут его книжку – что Лия и Ашер, вероятно, задержатся на земле подольше, чем исследования их деда о сокращении популяции форели в северо-западных водах или скором исчезновении черничных кустов с хребта Селкерк, некогда синего от ягод.
А ведь
это правда
, подумал он.
Мы живы только до тех пор, пока о нас помнят. Пока кому-то есть до нас дело.
У Кинника по спине пробежали мурашки, и он ощутил ту же волну сожаления и раскаяния, что и утром на крыльце, когда сначала не узнал собственных внуков, а потом услышал про побег дочери и смерть бывшей жены:
что же он наделал?
Глаза наполнились слезами, а голос дрогнул, когда он заговорил:
– Пойду проверю машину.
Дети подняли головы. Неужели услышали дрожь в его голосе?
– Надо убедиться, что она заводится, – добавил он. – Мы же не хотим опоздать на турнир.
Кинник направился к двери. Последние пару лет за продуктами он ездил на «форде» пятьдесят девятого года выпуска, но полгода назад пикап ушел на заслуженный покой и Рис был вынужден пользоваться своей старой машиной. На днях, попытавшись ее завести, он обнаружил, что аккумулятор сел, так что пришлось протянуть в подвал удлинитель и подсоединить к нему зарядное устройство.