Страница 215 из 260
Сомервелл первым поднялся по камину, за ним последовал Ирвин. Хазард внизу привязывал грузы, и более двух с половиной часов Ирвин с Сомервеллом один за другим поднимали их наверх. «Ирвин, – отмечал Нортон, – словно стальная башня, в прекрасной физической форме и работает без остановки». Тем не менее это была долгая и изматывающая работа, и, чтобы вернуться, как планировалось, в лагерь III до наступления темноты, Ирвин и Сомервелл оставили Хазарда и носильщиков в 45 метрах ниже лагеря IV и отправились вниз. Из-за тумана и снегопада видимость упала до сотни метров, Ирвин «один раз очень неприятно поскользнулся на спуске». Они с Нортоном добрались до палаток в сумерках.
Планировалось, что Хазард и кули останутся в лагере IV на ночь, а затем вернутся в третий лагерь. Пока Сомервелл и Ирвин в лагере III отдыхали и готовились к первой попытке штурма вершины, Оделл и Джеффри Брюс с еще 12 носильщиками должны были отправиться в лагерь IV в четверг утром, переночевать, а затем продолжить подъем по Северо-восточному плечу и установить лагерь V на высоте 7770 метров. К несчастью, снегопад, который затруднил спуск Сомервеллу с Ирвином, продолжался всю ночь и весь следующий день, заперев людей в лагерях. «Ужасный день, – писал Сомервелл. – Сегодня хотели полностью оборудовать лагерь на седле, но не смогли даже выйти. Тут сущий ад. Думаю, 13 человек на седле чувствуют себя гораздо лучше, чем мы. Выпавший снег делает путь наверх очень опасным. Надеемся отправиться завтра, но на склонах седла будет очень трудно». Ночью температура упала до минус 31 градуса. «До трех часов дня шел сильный снег, – записал Нортон в дневнике. – Невозможно ничего делать, кроме как лежать в спальниках, едва чувствуя ноги от холода, и беспокоиться о Хазарде и его верных 12 парнях».
Утро 23 мая выдалось ясным, воздух был «острым, как нож». Брюс и Оделл отправились наверх в 9:30 в надежде добраться до четвертого лагеря, но глубокий снег скоро замедлил их продвижение. Обоим потребовался кислород, но к 15:00 удалось подняться только к подножию камина, в итоге они отступили и в этот момент с удивлением увидели Хазарда выше по склону и небольшую группу носильщиков, шедших вниз. Небо оставалось чистым, но ветер гнал поземку, вздымая в воздух снег, и уносил все звуки. Оделл с Брюсом кричали, но Хазард их не услышал, и они отправились назад, в лагерь III.
К вечеру в лагерь спустился и Хазард, и тут выяснилась пренеприятная история. Пережив жутко холодную ночь и полагая, что Брюс и Оделл с носильщиками доберутся до четвертого лагеря днем, Хазард оставил повара – старого надежного Пу – одного на седле и повел 12 своих носильщиков обратно в лагерь III. Но по пути у троих сдали нервы, они запаниковали и вернулись на седло. От усталости Хазард не заметил их ухода. Так что в лагерь III он спустился только с 8 носильщиками, а остальные четверо были вынуждены провести вторую ночь на Северном седле. Их единственный мешок с продуктами улетел вниз, и все, что осталось из еды, – ячменная мука и консервы, которые тибетцы открыть не смогли. Остальные участники в третьем лагере были ошеломлены таким безрассудством Хазарда. «Трудно понять, как именно это произошло, – писал Мэллори, – но, очевидно, он совсем не контролировал носильщиков, в итоге четверо остались наверху, и один из них сильно обморозился».
Эта ситуация стала проверкой Нортона как лидера на прочность. С усилением муссонного ветра условия на седле могли только ухудшиться. Если быстро не спустить носильщиков, они погибнут. Времени оставалось сутки, максимум двое. Однако британцы были измотаны, хотя даже еще не пытались начать штурм вершины. У Мэллори и Сомервелла началось нечто вроде бронхита, и они заходились от кашля, Ирвин слег с диареей, Оделл не спал несколько суток из-за головной боли, Хазард из-за своей раны потерял много крови и был не в состоянии идти. А для спасения требовались навыки и выносливость самых сильных альпинистов – Мэллори, Сомервелла, Ирвина и самого Нортона. Таким образом, под угрозой оказались именно те, у кого были наибольшие шансы достичь вершины Эвереста.
Нортон, однако, не колебался ни минуты. «Единственное, что имело значение, – писал он, – спустить людей живыми». Он дал себе слово, что при нем трагедия 1922 года не повторится. Однако все прекрасно понимали, что подъем будет крайне тяжелым. Лавинная опасность была очень велика, а состояние снега – попросту ужасно. Нортон оценил шансы на успех как два к одному. Мэллори в письме домой Рут писал, что шансы на неудачу десять к одному. Вечером все собрались при свечах в палатке и стали строить планы на утро. «Это было мрачное совещание, мы прекрасно понимали, что, если еще раз уйдем с горы, то с идеей восхождения в этом году придется завязать».
Перед сном британцы уже по привычке собрались между двумя палатками, стояли и топали по плоским камням, чтобы разогнать кровь. Они назвали свои палатки Балморал и Сандрингем, в честь замков монаршей семьи. Оделл и Сомервелл спали в одной палатке, Нортон и Мэллори – в другой. Говорить было не о чем. «Когда мы легли спать и слушали в темноте шелест снега по стенкам палатки, то понимали, что шансов мало, – вспоминал Нортон, – хотя плохие мысли предпочитали держать при себе. Около полуночи снег перестал, и вышла луна».
* * *
24 мая, в субботу, был яркий рассвет. Ирвин, который должен был участвовать в попытке спасения, проснулся с такой головной болью и расстройством желудка, что ему пришлось уходить вниз с Джеффри Брюсом и Хазардом, которым Нортон приказал эвакуироваться из лагеря III. Их целью был первый лагерь, однако Ирвин настолько ослаб, что его пришлось оставить под присмотром Шеббера в лагере II, а Хазард продолжил спуск в базовый лагерь. Битэм, вопреки указаниям Хингстона, с горем пополам добрался до второго лагеря, но оставался слишком слабым, чтобы как-то помочь. В базовом лагере Хингстон только что узнал о смерти своего отца, которая случилась три месяца назад, и ухаживал за больным Манбахадуром, у которого началась пневмония и который находился в критическом состоянии. «Хингстон не может уйти с базы, – писал Ирвин в дневнике, – поскольку его пациент вот-вот умрет. Ночь спокойная, но лицо очень болит». Ирвин сгорел на солнце, а ветер и холод лишь усугубили ситуацию, и каждый раз, когда он прикасался к лицу, на пальцах оставались фрагменты облезающей кожи.