Страница 166 из 260
Уединиться было невозможно. Все британцы постоянно находились на виду, как писал Моррис, «словно животные в зоопарке». Он наблюдал за остальными участниками экспедиции – как они делали повседневные дела, например справляли по утрам естественные надобности. «Поведение товарищей было очень показательным: экстраверты спокойно садились на корточки за ближайшим камнем, не обращая внимания на зрителей, тогда как интроверты предпочитали отойти и шли как можно дальше, пока тибетцы не теряли интерес и не отставали». Полковник Стратт, несомненно, относился ко второй категории, его неприязнь к тибетцам росла с каждым днем. «Привычные и уже даже желанные звуки на новой стоянке, – писал Мэллори, – это голос Стратта, проклинающего Тибет за то, что этот переход более унылый и отвратительный, чем вчерашний, а эта деревня еще грязнее пройденной ранее. Не то чтобы Стратт такой брюзга, ему, надеюсь, становится легче, когда выплеснет эмоции».
В Пхари, где экспедиция собралась 6 апреля в полном составе, у Стратта нашлось более чем достаточно причин проклинать судьбу. Моррис назвал Пхари «самым безотрадным местом в мире». Британцы решили не ставить палатки, а сгрудились в провонявшем и прокопченном бунгало, двор которого был покрыт замерзшей грязью и завален мусором. Узкие деревенские проулки кишмя кишели крысами и мышами, всюду бродили грязные свиньи. Было зверски холодно, зимний ветер нес песок, пыль и высушенный ячий навоз. «Мы сидели за столом, – вспоминал Моррис, – кашляя в сгущающейся мгле». 7 апреля отметили 56-й день рождения генерала Брюса, но даже 120-летний ром не поднял настроения.
Участники первой экспедиции не знали, что такое настоящая тибетская зима, поэтому не могли предупредить тех, кто отправился к Эвересту в 1922 году. Одежда у всех оказалась совершенно неподходящей. Как и годом ранее, каждый участник сам подбирал одежду и снаряжение, в результате во дворе бунгало в Пхари была представлена пестрая коллекция шерстяного белья, фланелевых рубашек, верхней одежды на гагачьем пуху, жилетов и курток из овчины, штанов из кашемира и свитеров из шерсти шетландской овцы. Единственной одинаковой вещью почти у всех были унты, которыми снабжались летчики ВВС Великобритании, эта обувь сводила все движения к «неуклюжей походке». Моррис носил костюм из подделанного кашемирового твида. «Выглядел он неплохо, – пишет он, – но слабо защищал от завывающего тибетского ветра».
В одежде, которая подходила скорее для небольшой зимней прогулки в горах Уэльса, экспедиция планировала трехнедельный поход по Крыше мира – самому высокому плато на планете. Когда британцы отправились дальше, по утверждению Морриса, разговаривать особо никому не хотелось. Они направились в Кампа-Дзонг, где был похоронен доктор Келлас, двумя группами. Альпинисты с носильщиками и полусотней мулов пошли по более короткому маршруту через перевалы Танг-Ла и Донкар-Ла, это позволяло сэкономить пару дней, но требовало форсированного марша. Караван яков с основной частью припасов по указанию генерала двинулся сначала по дороге на Лхасу, а затем должен был повернуть на запад, к Кампа-Дзонгу, и пересечь перевал Дуг-Ла к северо-западу от озера Бам-Цо. Планировалось, что в Кампа-Дзонге все будут ждать прибытия Финча с Кроуфордом и каравана с кислородом.
Пока моральный дух экспедиции был на высоте, несмотря на то что неделей ранее Морсхед получил из Лондона сообщение, что Гарольд Рэберн, руководитель альпинистской группы в экспедиции 1921 года, сошел с ума, это официально подтвердили врачи. Рэберна мучила навязчивая мысль, что он хладнокровно убил Келласа в Тибете.
Трехдневный марш-бросок до Кампа-Дзонга дал как следует прочувствовать путешественникам все прелести зимней погоды в Тибете: мрачный и засушливый ландшафт, слепящие метели и сильнейший южный ветер, несущий снег и песок и стирающий все следы. В первый день, когда караван растянулся на несколько километров, пять носильщиков сбились с пути, и какое-то время их считали пропавшими без вести и, возможно, погибшими. Эти люди еще не получили теплую одежду для больших высот, а ночью им пришлось спать под открытым небом, притом что уже вечером температура упала до минус 13, а на рассвете начался сильный ветер. Добыть воду в округе оказалось невозможно, все источники замерзли, а снежный покров не позволял разжечь костер из ячьего кизяка. Джеффри Брюс нашел пропавших едва живыми на следующее утро в женском монастыре в Тацанге, куда они добрались с первыми лучами солнца в поисках укрытия. Как заметил генерал Брюс, «начало получилось обескураживающим».
К моменту, когда 11 апреля экспедиция достигла Кампа-Дзонга, Сомервелл и Моррис были уже полубольными из-за «дьявольского холода», генерал тоже сильно мерз. Через несколько дней сдал Лонгстафф – у него начались и рвота, и диарея – первые признаки хронических проблем со здоровьем, которые будут мучить его до конца экспедиции. Начиная с 18 апреля Вейкфилд, к которому пристало прозвище Протодьякон, взял на себя обязанности врача.
Лагерь разбили под защитой каменной стены возле большой крепости, под контрфорсом, у которого порхали ласточки. Неутомимый Нортон отправился наблюдать за птицами. Сомервелл, зачарованный заходящим солнцем, зарисовал крепость в янтарном свете и коричневую землю под лазурным небом. Лонгстафф и Брюс нанесли визит дзонгпёну, а утром 13 апреля все британцы посетили могилу Келласа. Джон Ноэль запечатлел этот момент на пленку, но несколько человек настоятельно попросили его не публиковать кадры. Достоинство и почтение, настаивал Лонгстафф, особенно когда дело касается мертвых.