Страница 155 из 260
Он добрался до Лондона тем же вечером и вместе с матерью пошел в театр «Альгамбра» на популярный мюзикл The Bing Boys. Но перед глазами по-прежнему стоял горящий поезд. «Я дотерпел до середины представления, но больше не мог этого вынести, и мы уехали», – вспоминал он. Как и многим солдатам, вернувшимся с бойни, Моррису было теперь нелегко находиться с родителями. «Казалось, говорить более не о чем, – объяснял он. – Я вернулся из мира, который они понять не могли, и считал дни до конца отпуска». Когда Моррис шел на вокзал, чтобы ехать обратно в часть, его задержал представитель военной полиции, никогда не бывавший на фронте, и строго отчитал за подвернутые брюки. Это было нарушение правила, которое придумали тыловые вояки, пока Моррис находился на передовой.
Он догнал свой батальон в Марселе – солдат перебрасывали в Египет, что все они считали неожиданным избавлением от «жуткой жизни в окопах». Но в последний момент, когда половина личного состава уже погрузилась на суда, тем, кто все еще находился на берегу, приказали садиться в поезда и отправляться на север Франции, на линию фронта в Гоммекурском лесу. Это была весна битвы на Сомме. Несколько недель Моррис и подчиненные спали днем и подносили боеприпасы ночью, но однажды рядом с ним разорвался снаряд. Моррису сильно повезло – он получил незначительное ранение. В полевом госпитале капеллан настоятельно просил и даже умолял его причаститься. Моррис отказался. После выздоровления его отправили в гущу сражения. Вечером 30 июня он получил приказ отойти непосредственно с линии фронта и занять позицию в траншеях поддержки в нескольких сотнях метров в тылу. Моррис ждал всю ночь, ничего не зная о судьбе своего отряда, немцы вели плотный обстрел из артиллерии, и снаряды ложились все ближе. В какой-то момент солдат, находившийся неподалеку, был тяжело ранен – большой осколок фактически отсек ногу. Морриса поразило отсутствие крови. Юноша умер стоически, без жалоб.
Вскоре в траншею начали приходить раненые, среди них оказался и сержант взвода Морриса, который за время утренней атаки, казалось, постарел лет на 20: пепельного цвета лицо его было перепачкано кровью, а одежда пропитана ею, он истерически кричал. Почти все, кто пошел в атаку из передовых траншей, погибли, не удалось отвоевать ни сантиметра территории. Такая ситуация была во всех секторах этого участка фронта. Всюду виднелись тела, втоптанные в грязь, мешанина из конечностей и расщепленных бревен разбитых блиндажей – «фрагменты тел были разбросаны по ничьей земле, словно какой-то огромный пикник пошел не по плану».
Ночью Моррис и другие уцелевшие занимались поиском и извлечением останков, чтобы похоронить их. На рассвете над полем боя повис едкий туман. Люди ходили, не боясь врага, словно в трансе, как сомнамбулы. Моррис писал: «Все звуки стихли, оглушительная тишина стояла над взрытым воронками лунным пейзажем».
Накануне 21-го дня рождения Моррис дотащил на себе изувеченного солдата в медпункт. Передав пострадавшего медикам в госпитальной палатке, он застыл – смесь тошнотворного запаха гангрены и эфира поразила его. Появился хирург, сказавший, что, если Моррис решил остаться, ему вряд ли понравится то, что он увидит. И Джон поспешил назад, на передовую. В последующие дни все вокруг пропиталось чудовищной вонью разлагающейся плоти. На жаре тела вздувались, а лица приобретали необычную зеленоватую бледность. «Эти картины преследуют меня до сих пор, – писал позже Моррис, – особенно когда остаюсь один ночью в лесу».
Довольно быстро все, кого он знал на фронте, погибли. Оставалось только ждать своей очереди. Спасение пришло неожиданно. Неизвестно как в окопы попал информационный листок, предлагавший младшим офицерам подать заявку на переобучение с последующей отправкой в индийскую армию. Листовка была оформлена как рекламный туристический буклет, создавалось впечатление, что служба в Индии – один большой отпуск. Моррис ничего не знал о Востоке, однако точно было понятно одно: это не Франция.
30 марта 1917 года, когда британцы начали атаковать под Аррасом и строили планы летнего наступления под Пашендейлом, Моррис сидел в Лондоне перед военной комиссией и рассказывал, почему хочет попасть в индийскую армию. Один из генералов поинтересовался, отчего он не носит золотую полоску на рукаве, свидетельствующую о полученном в бою ранении. Моррис ответил, что те, кто действительно воюет, презирают такие знаки отличия. Генерал одобрительно кивнул, и Моррис получил билет на выход из войны и от почти верной смерти, которая ждала его на Западном фронте.
Военная служба в Индии в большинстве случаев означала отправку на Северо-западную границу. И тогда, и сейчас этот регион – очаг племенного насилия. Во время Первой мировой Афганистан сохранял нейтралитет, но в 1919 году правитель страны эмир Хабибулла-хан, почувствовав слабость британцев, приказал своей армии двинуться на Индию. Это наступление удалось остановить, но разгорелся пожар, на тушение которого уйдут годы и вся индийская армия
[108]
[Хабибулла-хан (1872–1919) – эмир Афганистана с 1901 по 1919 год. 21 марта 1905 года подписал с Великобританией договор о полном отказе от самостоятельной внешней политики в обмен на ежегодную субсидию в 160 тысяч фунтов стерлингов. Де-факто это означало протекторат Британской империи над Афганистаном. В том же 1905 году подписал договор о дружбе с Индией. В 1907 году нанес в Индию официальный визит, в Калькутте вступил в масонскую ложу. Сохранял нейтралитет в Первой мировой войне, несмотря на давление со стороны Османской империи. Был убит во время охоты 20 февраля 1919 года. Незадолго до этого Хабибулла-хан потребовал от Британии предоставить Афганистану независимость. Через два месяца после смерти эмира началась третья англо-афганская война.]
. В конце 1921 года Моррис снова оказался на войне, на этот раз на границе с Афганистаном, служа в составе полевых сил Вазиристана.