Страница 2 из 32
— Судьба бастардов капризна, милорд. Папенька решил, что в особняке мне делать нечего. Так что выбор невелик: либо петь здесь, — она кивнула на площадь, — либо удавиться.
— А я еще удивился — откуда вы знаете этикет. — Он вздохнул. — Прискорбно, когда таланту предлагают такие… безрадостные перспективы.
Он огляделся, поправил кудри и выпалил:
— Мне здесь не нравится. Позвольте угостить вас вином? В «Золотом грифоне»?
— Я бы с радостью, милорд, но… — она опустила глаза на платье. — В таком виде меня примут за прислугу.
— Это мы исправим за полчаса. — Он оживился, как мальчишка, которому пообещали деревянного коня. — Позвольте мне быть вашим… благодетелем на этот вечер.
Девушка улыбнулась одними уголками губ, и снова опустила глаза. Почти застенчиво. Она пыталась сообразить, что еще полагается делать благородной девице, когда на нее так смотрят. В голову лезло только прикрыть лицо веером. Представив, как растопырит пальцы, изображая опахало, она едва не прыснула со смеху. Аристократ моргнул. Улыбка сползла с его лица, уступив место растерянности.
— Боги, какой же я осел! — воскликнул он. — Простите! Я даже не представился!
Он снова поклонился — теперь глубоко.
— Граф Аларик фон Эверсберг. А вы, миледи?
Девушка внутри взорвалась фейерверком. Фон Эверсберг!
Она прикусила губу, чтобы не расплыться в ухмылке.
— Меня зовут… — она запнулась, взгляд скользнул по вывеске борделя вдалеке. — Вивьен. Вивьен де Ленор.
***
Вивьен взглянула — и присвистнула. За два месяца, что она жила с Алариком, он впервые пригласил ее не в салон, где кутил с приятелями, а в галерею. И карету прислал самую роскошную — пурпурно-золотую, с гербом фон Эверсбергов на дверце: змея, обвивающая две монеты. Тот же символ красовался на половине банков Велархейма — тех самых, где процент был тем выше, чем скромнее твой счет.
Кучер спрыгнул с козел так резво, будто его огрели плетью, и замер у дверцы.
— В «Зал забытых королей», Невилл, — распорядилась Вивьен, усаживаясь.
Она откинулась на спинку и провела пальцем по позолоченной ручке.
«А если ее расплавить, сколько получится монет?»
Карета затряслась по широким мощеным улочкам Верхнего города, и Вивьен прилипла носом к окну. Дома из белого мрамора вздымались по обе стороны, сверкая на солнце, будто их начистили до блеска. Каждый особняк норовил перещеголять соседа роскошью: кто колоннами, широченными, точно ноги великана; кто лепниной, стиснувшей фасады каменными кружевами; кто огромными гербами с мантикорами, саламандрами и прочими зверями, которых владельцы в жизни не видали. Верхний город выглядел как декорация для спектакля, а настоящая жизнь оставалась за кулисами его стен.
Здание галереи, высеченное из белого мрамора, больше походило на дворец. Искусство здесь чтили с фанатичным рвением: вдоль стен теснились мраморные статуи королей и богов, которых скульпторы изобразили писанными красавцами, чтобы сохранить головы на плечах. Знать расхаживала пестрыми стайками, щеголяя золотом на камзолах, и с глубокомысленными лицами обсуждала полотна о том, как славно Лига умеет убивать. Золото лилось со стен, потолков и рам, словно все королевские рудники обобрали, чтобы нарядить эти залы.
Аларик фон Эверсберг разглядывал потолок в компании двух незнакомых лордов — один старый, с лицом, похожим на сморщенный гриб, другой — плешивый, с рыжим клочком бороды под губой. Оба самозабвенно восторгались картиной Корвуса Первого, гарцующего на вздыбленном коне.
Вивьен взяла бокал со стола, ломившегося от канапе, и бесшумно скользнула к компании.
— Величайшее событие нашей истории! — вещал плешивый. — Корвус объединил разрозненные земли и даровал нам силу…
Аларик прикрыл глаза. Еще секунда — и он бы зевнул.
— А я слышала, — вклинилась Вивьен, плечом коснувшись его локтя, — что он объединил земли, чтобы всей мощью обрушиться на эльфов.
Аларик встрепенулся, будто в душной комнате распахнули окно. Выпрямился, поправил камзол и уставился на нее.
— Чему только не научат эти эльфы, лживые тва-а… — плешивый осекся, заметив девушку. Лицо пошло багровыми пятнами — от шеи до лысины.
— Не при даме! — стиснул зубы Аларик.
Тот замялся, покраснел еще гуще, пробормотал что-то невнятное и опрокинул бокал. Скривился — кислятина, — но промолчал. Вивьен хихикнула в кулачок.
— Господа, позвольте представить. Леди Вивьен де Ленор из Тарна.
Вивьен салютовала им бокалом. Она запомнила, что старый — граф Браймур, а плешивый — какой-то барон. Имя вылетело из головы.
— Мне доводилось бывать на севере, — начал барон, пытаясь оправиться. — В Тарне самые красивые горы. «Де Ленор» — как-то не по-северному звучит, вы не находите?
— Вы правы. — Вивьен тронула пальцем край корсажа — он вдруг стал тесноват. — Мой прадед был таларрским рыцарем и служил лорду… Кейну, кажется. Тот потом пожаловал ему имение.
— Скучаю по северу, знаете ли. — Барон потер плешь. — В столице даже камины ненастоящие. А где ваш батюшка? Я б эля выпил с настоящим северянином.
— Ах, папенька в Тарне остался… Вы же слышали, там неспокойно.
— Хм, — нахмурился барон. — Видно, и до севера добрались южные нравы. Раньше у нас девушку одну дальше крыльца не отпускали. Как же это ваш батюшка…
— Боги! — замахал руками граф Браймур. — Вы бы еще под дыбу ее положили. Прошу простить его, миледи. Наш друг несмышлен и груб.
Барон уставился на собственные туфли. Вивьен поднесла к губам бокал — прохлада хрусталя сдерживала подступившее к горлу волнение. Терпкий напиток скользнул по горлу, и напряжение ушло.
— Неудивительно, что ему не везет с дамами! — усмехнулся Аларик.
Он глянул на Вивьен, ожидая улыбки. Она подмигнула — скорее из вежливости. Слушала она графа Браймура, который склонился к ее уху, что-то нашептывая. Аларик сильно сжал ее запястье. Вивьен вздрогнула, дернула руку — он не отпустил.
— Прошу извинить, господа, — отстранилась она. — Пройдусь, осмотрю картины.
Портреты — один пышнее другого — тянулись вдоль стен чередой надменных лиц. Вивьен шла медленно, разглядывая гербы, парчу, ордена на груди давно мертвых вельмож. Взгляд задержался на черноволосом смуглом мужчине.
Дорвен.
В Лиге Шести каждая земля принадлежала своему герцогу. Дорвены держали в кулаке Идранию — богатейшую южную землю, где, говорят, даже в песках валялись изумруды.