Горничная (ЛП)

Глава 46

Мёрфи

Если бы жизнь была легкой, какой в ней был бы смысл?

Женись на ней и люби меня?

Что это вообще за совет?

Если бы Элис не появилась снова в моей жизни, я бы женился на Блэр, завел семью и жил бы прекрасной жизнью. Без вопросов. Без сомнений.

Но тут наступает момент, когда нужно выделить заглавными буквами «НО».

Элис вернулась в мою жизнь, и мое сердце не забыло ее, да и любить не перестало.

Когда я встретил Блэр, меня привлекли ее талант, красота и то, что она стала глотком свежего воздуха, в котором я отчаянно нуждался. Я чувствовал себя уверенно и круто. Я был на высоте. Мое обаяние работало на полную мощность.

Однако, когда в тот день на заднем дворе моего арендованного дома я встретил Элис, я нервничал, путался в словах, краснел, и целых две недели она заставляла меня вести себя и чувствовать себя как парнишка, который сохнет по самой красивой и талантливой девчонке в школе.

Спустя восемь лет она снова заставляет меня чувствовать себя тем парнишкой. Может, дело в том, что она оставалась загадкой. Но я не уверен, что смогу разгадать ее, и именно поэтому не могу ей полностью доверять. Поэтому я слежу за ней, как тогда, когда она была моим арендатором.

Куда она идет?

Что она делает?

И зачем?

Пока Блэр разрывается между посещением отца, завершением свадебных приготовлений и контролем строительства своей галереи через видеозвонки, я зациклен на каждом движении Элис.

Вчера она сидела на парковой скамейке, читая книгу, пока дети играли на площадке и пинали футбольные мячи по траве, а канадские гуси гадили прямо на бетонную дорожку, ведущую к пруду для рыбалки. Я не оставался там всё время, как заправский сталкер. Утолив любопытство, я вернулся к работе.

Сегодня она встречается с риелтором, чтобы осмотреть выставленный на продажу дом в Идайне, где жилье стоит совсем не дешево.

Она переезжает? Увольняется с работы?

Зачем ей дом? Почему здесь? Если она бросит работу, сможет ли она позволить себе здесь жить?

Всё это стоило бы отнести в категорию «Не мое, мать вашу, дело», но секс с ней пару дней назад ощущался так, будто я сделал ее своим делом.

Я не остаюсь, чтобы не рисковать тем, что она увидит меня, когда выйдет из дома. Вместо этого я пишу Блэр. Нам нужно поговорить.

Я пододвигаю ей стул, помогая сесть.

— Произошло много всего, и я подумал, что нам стоит взять тайм-аут, притормозить и поговорить.

Она издает такой глубокий вздох, что ее плечи опускаются на целый дюйм. Затем она тянется к моей руке и сжимает ее. Ее накрашенные блеском губы трогает мягкая улыбка.

— Я сделала тест на беременность.

В моей жизни было всего несколько определяющих моментов. Последний случился восемь лет назад, когда мою машину занесло после ужина с самой завораживающей женщиной, которую я когда-либо знал. Я думал, ничто не сможет изменить ход моей жизни сильнее, чем тот случай.

До сегодняшнего дня.

Блэр продолжает:

— Ждать результата было мучительно. Я была до смерти напугана. Я знаю, мы обсуждали детей — даже в ближайшем будущем, — но у папы только что случился сердечный приступ, а до свадьбы еще шесть недель. Что, если меня будет тошнить, и я буду чувствовать себя ужасно? А как же моя галерея? А переезд в Нью-Йорк? Я не хотела заниматься всем этим, будучи беременной. Стресс вреден и для меня, и для ребенка, — она снова вздыхает. — А потом я поняла, что всё остальное не имеет значения. Я подумала: мы ждем ребенка. Мы справимся. Я справлюсь. И через год, через десять лет будет уже неважно, что время было выбрано не совсем удачно.

Я с трудом сглатываю, чувствуя, как в моей, блядь, душе идет война, а границы моего сердца натянуты до предела. Улыбнувшись, я медленно киваю и переплетаю свои пальцы с ее, потому что иногда мы принимаем решения, а иногда решения принимают нас.

Она переводит взгляд на официанта, подающего еду за соседним столиком, и ее улыбка увядает.

— Те две минуты, что показались мне вечностью, прогнали меня через ад и обратно. И как раз, когда я позволила себе почувствовать искорку радости, рассвет новых возможностей, он оказался отрицательным.

Мне требуется мгновение и несколько долгих морганий, прежде чем смысл ее слов доходит до меня.

Она вытирает слезы, как только они скатываются по щекам.

— Это так глупо. Как я могу чувствовать такое разбитое сердце из-за того, чего сама не хотела? — она шмыгает носом. — Но потом я захотела. И теперь мне больно.

Я придвигаю свой стул ближе к ее и заключаю в объятия.

— Мне жаль, — говорю я. И мне действительно жаль. Мне жаль по миллиону разных причин, даже если я не сожалею о каждой из них. Делает ли это меня плохим человеком? Неисправимым грешником?

Могу ли я сожалеть о том, что причиняю ей боль, не жалея при этом о своей любви к Элис? О нашем времени вместе? Всегда ли сердце выбирает праведный путь? Или именно оно делает людей неизбежно несовершенными?

— Ты делаешь всё лучше, — шепчет она, обнимая меня так, будто я — единственное, что удерживает ее от распада на части. — Я никогда в жизни ни в чем и ни в ком не была так уверена, как в тебе.

Блэр — мой своеобразный тест на беременность — была всем, чего я, как мне казалось, хотел, пока жизнь не подбросила другой вариант. И теперь я не могу привести это к какому-то общему знаменателю. Любое решение кажется неправильным и жестоким. Если я разобью сердце Блэр, не знаю, смогу ли я с этим жить, и теперь я не уверен, смогу ли когда-нибудь почувствовать, что заслуживаю счастья, в котором есть место для Элис.