Страница 3 из 73
— Голову? — Брюханов побагровел ещё гуще. — Да у вас тут полрынка таких голов, и все об заклад бьются!
В зале зашептались. Кто-то уже косился на свои покупки, прикидывая, не всучили ли поддельного и ему. Ещё немного, и весь вечер пойдёт прахом, а молва разнесёт по губернии, что у барона Дубровского торгуют гнилью.
Допустить этого я не мог.
— Господа, — я поднялся на помост и встал между оценщиком и спорщиком. — В моём доме гостя не обманывают, на то моё слово. Но и честного оценщика чернить при всех не дам, пока спор не решён по уму.
Брюханов набычился, готовый спорить и со мной, да я не дал ему вставить слова.
— Поступим так. Вещь отложим. Завтра при свете дня её осмотрят оценщик и двое из вас, кого выберете сами, хоть барон Куликовский, хоть барон Яролов. Решат, что подлинная — господин Брюханов забирает её по своей цене и приносит оценщику извинения. Решат, что подделка — я возвращаю деньги всем, кто сегодня усомнился в своей покупке, и сам разбираюсь, откуда взялась гниль. По рукам?
Брюханов напрягся. Деваться ему было некуда. Откажись он от честного осмотра, и выйдет, что брехал для красного словца. Согласись, и склока обратится в честный разбор.
— По рукам, — буркнул он наконец.
Зала выдохнула, и я спустился с помоста. Опасный миг прошёл, гости вернулись к вину и разговорам, оценщик с благодарностью кивнул мне.
Но я не забыл то, что почувствовал. Во время ссоры присутствовал рядом кто-то со спокойным умом и ровным сердцем. И я уже догадался, кто это.
Через Круг я отыскал его снова и пошёл на этот спокойный, довольный стук. Привёл он меня в боковой закуток у окна, где, отвернувшись от залы, стоял Нефёдов. Коллекционер прятал что-то во внутренний карман сюртука и был при этом до того доволен собой, что аж весь заблестел.
— Николай Семёнович, — сказал я. — А ведь это вы Брюханова раззадорили.
Нефёдов и не подумал отпираться. Обернулся, блеснул хитро и приложил палец к губам.
— Тише, барон, тише, — шепнул он почти весело. — Ну уж старому другу простите такое? Брюханов дурак известный, его и заводить не надо, довольно шепнуть, что оклад поддельный. А пока все на него глазели да за кошельки хватались, я у вашего Сухомлина без всякого торга купил одну вещицу. Иначе её на круг пустили бы, и сцепился бы я за неё с тремя такими же стервятниками, как сам. А так — тихо, мирно, моя.
Он похлопал себя по карману. Злого умысла в нём не было ни на грош, одна страсть коллекционера и купеческая смекалка.
— Не выдавайте, — подмигнул он. — А оклад тот, кстати, подлинный, я его сам глядел. Завтра ваш человек это подтвердит, и Брюханов сядет в лужу. Поделом.
Я не сдержал усмешки. Сердиться на этого пройдоху не выходило. Вечер он мне едва не испортил, но и порадовал тоже, своей хитростью.
— Ладно, Николай Семёнович. На сей раз прощаю. Но впредь свои сделки обделывайте без пожара в моей зале.
— Уговор, — расцвёл он.
И вот тут, отойдя от коллекционера, я наконец вспомнил, ради чего вообще шёл к помосту.
Норов. Я хотел узнать, что он успел купить.
Книга лотов лежала на конторке у оценщика. Я подозвал Сухомлина и попросил поднять записи. Распорядитель мой ещё не остыл от хлопот, раскраснелся, глаза горели.
— Сей момент, барин, сей момент, — зачастил он, листая страницы. — Ох и вечер вышел, я вам потом всё распишу! Много чего ушло, и любопытного много. Иной лот по три цены взяли, иной задаром… Полный отчёт завтра подам, дайте только сесть да сосчитать.
— Завтра так завтра, — согласился я. — А сейчас одно скажи. Господин Норов. Что он брал?
Сухомлин повёл пальцем по строчкам и поднял брови.
— А всего одну вещицу, барин. Вот, рукой записано, — он развернул книгу ко мне. — Тот самый старый нож. Охотничий, дедушки вашего покойного. Что вы сами велели на торги выставить.
Я взял книгу и перечитал строку сам.
Всё верно. Дедов охотничий нож. Ржавый, со щербатым лезвием и рассохшейся рукоятью, из тех, что пылились у меня в чулане никому не нужные. Я выставил его не глядя, заодно со всяким хламом. Держать дома охотничье оружие мне было незачем, в моём лесу зверя не бьют. Любой из гостей купил бы такой нож разве смеха ради.
А купил его Норов. Человек, который попусту ничего не делает и за пустяк не платит. Игла, как он сам себя назвал.
Зачем игле ржавая, негодная железка?
Ответа у меня не было. Я закрыл книгу и отдал её Сухомлину.
Гости между тем понемногу разъезжались. У крыльца застучали колёса, заржали лошади, дамы кутались в шали и щебетали на прощание. Вечер догорал, и в опустевшей зале сделалось тихо и просторно.
Я опустился в кресло у затухающего камина.
Подтянулись мои люди. Сухомлин притащил книгу и счёты, плюхнулся напротив и тут же принялся щёлкать костяшками, шевеля губами. Даже Нефёдов, уезжать не спешивший, подсел к нам с бокалом и завёл рассказ про какие-то перстни, которые он то ли купил, то ли проворонил пару лет назад.
За пазухой у меня завозился Пушок. Тёплый комок переполз ближе к груди, и в голове у меня зазвучал недовольный писклявый голос.
Сухомлин оторвался от счётов и поднял на меня сияющее лицо.
— Хорошо вышло, барин, ох хорошо, — выдохнул он. — Завтра всё до копеечки сведу и подам. Будет чем гордиться, помяните моё слово.
Я кивнул и прикрыл глаза. Завтра так завтра. Передышку я заслужил.
Но вышла она короткой.
Следующий день пролетел быстро. Гости разъехались, дом отдыхал, и я занимался обычными делами, нет-нет да возвращаясь мыслями к ржавому ножу.
Шкатулку, как и было уговорено, осмотрели трое. И подделки не обнаружили. Моё имя осталось чистым, а Брюханов больше не возражал.
К вечеру, когда солнце уже сползало к верхушкам леса и тени во дворе вытянулись, у ворот застучали копыта.
Я узнал его прежде, чем разглядел. Горенков.
Он спрыгнул с седла прямо во дворе, не дожидаясь, пока подбегут конюхи. Уставший с дороги, он сам подгонял себя, чтобы поскорее передать послание. Глаза его горели так, что я понял сразу — он вернулся не с пустыми руками.
— Всеволод! — выдохнул он, шагая ко мне через двор. — Наконец-то. Я тебе телеграфировать побоялся остальное. Такое не доверишь проводам.
— Здравствуй, — я шагнул навстречу. — Отдышись сперва. С чего такая спешка?