Страница 36 из 53
Глава 13. Аудитория появляется (наконец)
В 2024 году мы написали Канье Уэсту — предложили сделать лимитированную коллекцию шахмат. И его команда ответила. Это не задумывалось как пиар-трюк: фигуры должны были получиться рабочими, годными для настоящего турнира, без снисходительной ухмылки. Идея была в том, чтобы Канье придумал дизайн второго ферзя — той самой запасной фигуры, что выходит на доску, когда пешка добирается до последней горизонтали и превращается в ферзя. Случайный игрок о таком правиле обычно и не подозревает, но всякий серьезный знает: случается это нередко, и без второго ферзя набор попросту неполон.
И это было бы здорово. Не потому, что мир изнывал в ожидании очередной звездной коллекции мерча — хотя я и сейчас убежден, что лимитированные шахматы в фирменном бежевом Yeezy[31] смотрелись бы безупречно, — а потому, что шахматы вдруг сделались достаточно громкими, чтобы встать в один ряд с прочими экспериментами Канье: кроссовками, стадионом, роликом к Суперкубку.
Еще несколько лет назад эта идея прозвучала бы как невероятная в реальной жизни пародия: самый непредсказуемый рэп-артист современности сотрудничает с самой консервативной игрой на земле. Но потом вышел сериал «Ход королевы». В одночасье шахматы превратились из советского хобби в культурный символ. Журналы пестрели фотографиями моделей, склонившихся над шахматными досками. «Тикток» превратил малоизвестные дебюты в клипы.
Впервые в истории шахматы делали тебя не чудаком, а умником — и, чего доброго, даже модником. Вот почему ответ Канье оказался так важен: дело не в нем самом, а в том, что его команда, известная своей разборчивостью, отнеслась к предложению всерьез. Это свидетельствовало о многом. Шахматы из нишевого хобби превратились в поп-культуру.
Чтобы почувствовать, до чего дико прозвучала бы фраза «шахматы от Канье Уэста» всего за несколько лет до того, стоит вспомнить, как в ту пору выглядела шахматная экономика на самом деле. До «Хода королевы» об индустрии говорить не приходилось — речь шла скорее об обороте одного бойкого ресторана где-нибудь в Лондоне или на Майами-Бич. Весь валовой продукт шахмат распадался на пять скромных секторов, и ни одному из них не хватало роста, чтобы прокормить что-либо крупнее кустарного промысла.
Заметнее всего были турниры. Цикл первенства мира и горстка элитных соревнований неплохо смотрелись на снимках — костюмы, бархатные канаты ограждения для ВИП-гостей, изредка глава государства в первом ряду, — но по сути напоминали не финалы НБА, а приемы в посольстве. Бюджеты редко переваливали за пару миллионов, да и то лишь когда счет брало на себя правительство или государственная нефтяная компания.
Спонсорство знавало золотые годы — и пережило их. В семидесятые Бобби Фишер — главная звезда шахматной истории — вынудил организаторов поднять призовые до невиданных высот, ненадолго втащив игру в мир больших денег. В девяностые другой популярный шахматист уговорил Intel поддержать его отколовшийся профессиональный тур. Какое-то время мы и впрямь верили, что шахматы вот-вот встанут в один ряд с теннисом и «Формулой-1»: деньги из Fortune 500, щегольской брендинг, мировые амбиции. Но Intel ушла, и никто ее калибра на смену не явился. Остался разношерстный набор спонсоров, по большей части из бывшего СССР: «Газпром», «Лаборатория Касперского», областные банки — имена громкие, но отнюдь не модные и не «сексуальные». Не столько выстроенная стратегия бренда, сколько корпоративная благотворительность для галочки. У футбола были крупные спонсоры, типа Nike — у шахмат в основном получалось проводить мероприятия «при поддержке Министерства нефти». Когда в 2016 году мы устроили в Нью-Йорке матч за корону, его бюджет в 6,5 миллионов долларов оказался одним из самых внушительных в истории шахмат — солидно для месяца игры и смехотворно по меркам большого спорта, где такую сумму списали бы на статистическую погрешность.
Онлайн-шахматы уже существовали, но больших денег не приносили. Chess.com собирал аудиторию, а Chess24 на звездной тяге Магнуса Карлсена дотянулся даже до биржи в Осло — и все же вместе они выручали какие-то несколько миллионов. Для шахмат серьезно, для всего прочего — пустяк: рядом с киберспортом, фэнтези-футболом и ставками, давно ставшими миллиардными экономиками, это просто терялось. Онлайн-шахматы стояли на ногах твердо, но коммерческой силой еще не были. Сайты, а не платформы; цифровые игровые площадки, а не индустрия.
Сувениры покачивались где-то с краю шахматной экономики, но ее частью не считались никогда. Дорожные наборы заполняли базары Афин, сувенирные лавки Тель-Авива, пражские витрины. Можно было выложить 200 долларов за комплект из мрамора и оникса пакистанской работы и любоваться им сколько угодно — но к шахматной экономике эта покупка отношения не имела. Этажом выше Sotheby’s пускал с молотка исторические комплекты — из слоновой кости, из нефрита, от Фаберже, вплоть до дорожного набора, который, по преданию, Людовик XVI прихватил с собой, бежав из Тюильри. Прекрасные подарки, занятные вещицы — но в спорт не возвращалось ни гроша. Не было ни официального канала сбыта, ни той «экономики джерси», что кормит НБА. Шахматные фигуры покупали как славные безделушки, а не как вклад в мировую шахматную индустрию.
Еще одним сегментом шахматной экономики было тренерство — отнюдь не мелким, но незаметным. Миллионы родителей платили репетиторам, рассеянным по всем странам и часовым поясам, — наличными или за уроки по скайпу. Доходы от уроков, надо думать, превосходили все спонсорство, вместе взятое. Но и тут все дробилось: кустарный промысел без брендов, без общей платформы, без рычагов, без малейшего позыва к объединению. После наших крупных турниров спрос подскакивал, почасовые ставки удваивались — и все равно это оставалось разрозненной сетью фрилансеров, а не отраслью, которую можно вписать в баланс.
Таким и был шахматный мир в 2020 году: почтенный, местами исторический, местами доходный — и все же маленький. Экономика вполне рабочая, только похожая не на индустрию, а на торговую ярмарку.