Страница 36 из 63
— Всегда, — ответил Глеб и наклонился, собираясь надеть сапоги.
— Погоди, не обувайся, — остановила его Галина и попросила Бартоша, который все это время молча стоял у дверей, прислонившись к косяку: — Ты можешь достать капитану Шубину другую обувь? Какой у вас размер? — снова посмотрела она на Глеба.
Глеб назвал размер, и Бартош, ничего не спрашивая и не уточняя, вышел за двери.
— Что нам надо делать? — спросил Зубов и встал.
Возняк вместо ответа посмотрел на девушку.
— Надо бы их накормить для начала, — ответила Галя на его вопросительный взгляд. — Принести сюда или отвести их на кухню?
— Лучше неси сюда, — ответил Возняк. — Чем меньше они увидят, тем лучше и для нас, и для них. Пока — лучше, а там — посмотрим.
Вышла и Галина, а Миколай, подойдя к Зубову, попросил:
— Покажи злотый.
Толик раскрыл ладонь и показал монетку.
— Откуда она у тебя? Сейчас такие серебряные злотые не в ходу. Если они у кого-то и есть, то только у предателей Польши или у бывших панов. Да и то припрятанные где-нибудь в укромных местах до поры до времени, — добавил он, помолчав.
— Мне его дала одна молодая и весьма симпатичная панночка восьми лет, — ответил Зубов и добавил: — На удачу.
— Ну-ну, — усмехнулся Возняк. — Посмотрим, как она тебе поможет, эта монетка…
Он отошел и сел на широкую деревянную скамью, что стояла у противоположной стены. Наступило тягостное для Шубина молчание. Командир польского партизанского отряда ничего у них не спрашивал, Зубов тоже молчал, улыбаясь каким-то своим светлым мыслям, а самому Глебу не хотелось ничего сейчас спрашивать. Не потому, что ему было безразлично, как их будут проверять, а потому, что чувствовал: начни он задавать Возняку вопросы, ответа на них пока все равно не получит. Он уже понял, что Миколай не из тех командиров, которые много говорят, но мало делают. Молчаливость и суровость поляка даже импонировала Шубину, который и сам не был разговорчивым, а если когда и открывал рот, то всегда говорил только по делу.
Вскоре вернулась Галина и принесла в корзинке половину каравая, немного вяленого мяса и ягодный взвар в бутылке. Поставила корзину у ног Шубина.
— Ешьте, — сказала она. — До вечера другой еды не будет. Да и то если обратно вернемся.
Зубов, который никогда не страдал от потери аппетита, в какой бы ситуации он ни находился, сразу же принялся за трапезу, Глеб еще какое-то время сидел задумчивый, а потом нехотя тоже принялся за еду.
Вернулся Бартош и принес не сапоги, а башмаки.
— Примерь. Другого ничего не нашел, — сказал он, протягивая их Шубину.
Тот обулся и, встав, немного потоптался на месте, прислушиваясь к ощущениям.
— Вроде нормально, — наконец сказал он. — Посмотрим, как будет, когда придется куда-нибудь идти. На какое-нибудь далекое расстояние…
Бартош, соглашаясь, кивнул, отошел к дверям, помолчал, потом спросил:
— Как там старый Филип?
Ему ответил Зубов:
— Он — молодец. Отстреливает фрицев как кроликов. Он рассказал нам свою историю. Рассказал и о том, что твою жену угнали в Германию, — после некоторого молчания добавил Анатолий.
— Интересно, как он тебе рассказал? — недоверчиво и настороженно взглянув на него, спросил Бартош.
— Ну, это я только так выразился, что рассказал, — смутился Зубов. — Вообще-то это Ян рассказывал его историю, но в присутствии самого Филипа. А потом он мне еще в книжке своей писал. У него книжечка всегда с собой в кармане. Он туда записывает, сколько он фашистов застрелил из своего карабина. И иногда пишет в ней, если вопрос какой-то у него возникает или он сам что-то важное сказать хочет, — стал объяснять Толик.
Бартош кивнул и, явно удовлетворившись таким объяснением, больше ничего не стал спрашивать. Галина о чем-то снова шепталась с Возняком. Глеб ждал, когда они обратятся к ним и наконец-то скажут, куда им с Зубовым предстоит идти и что делать.
Но объяснений им никто давать не торопился. Галина снова вышла, а за ней последовал и Возняк. Бартош остался их караулить. И снова время потекло для Глеба медленно и тягуче, как обычно и случалось, когда приходилось чего-то ждать. Зубов же, в отличие от Шубина, не унывал и пребывал в хорошем настроении. А когда он был в хорошем настроении, его тянуло с кем-нибудь или поговорить, или затеять игру. Вот и теперь он, повернувшись к поляку, спросил:
— Ты в орлянку играть умеешь?
— Ну, — коротко ответил тот и вопросительно уставился на Толика.
— А давай сыграем, — подкинул он свой злотый на ладони. — Скучно ведь так просто сидеть и ничего не делать. Давай, а?
— У меня нет денег, — ответил Бартош. — А просто так играть неинтересно.
— Неинтересно, — согласился Зубов. — Давай тогда на твой кунтуш сыграем. Он у тебя с меховой подкладкой, не чета моей свитке, — предложил Зубов скорее для того, чтобы хоть что-то предложить для игры.
— Не пойдет, — покачал головой Бартош. — Не равная замена получается. Если я выиграю, то зачем мне твоя свитка?
— Так ты еще сначала выиграй у меня, — самоуверенно заявил Толик. — А если вдруг выиграешь, то я тебе, потом, когда мы освободим Кельце, свой зимний полушубок отдам, — предложил Зубов: он вообще-то не ожидал, что поляк вообще согласится с ним на что-то играть. — Давай до трех раз, и все. Кто выиграет три раза, тот и победитель.
Бартош немного подумал и, согласившись, подошел к Зубову. Загадали каждый свою сторону, Зубов первым бросил монетку и — проиграл.
— Моя очередь бросать, — протянул широкую ладонь Бартош.
Снова бросили злотый, и на этот раз выиграл Зубов. Глеб не вмешивался в эту забаву, но с интересом наблюдал за игрой со стороны. Он не воспринимал такое развлечение Зубова всерьез, наперед зная, чем все закончится: Толик выиграет и благородно откажется от своего выигрыша. Для Зубова главным в таких развлечениях был не приз за победу, а сам процесс игры. Любил Зубов нервы пощекотать и себе, и противнику — уж такая у него была натура. Именно ощущение, а не победа приносили ему истинное удовлетворение и удовольствие.
— Ну, теперь решающий третий… — Толик выдохнул, поднес монетку к губам, поцеловал ее. — Ну, родная, не подведи, — сказал он, но подкинуть не успел.
В землянку вошел Возняк, с некоторым подозрением покосился на Зубова и Бартоша и сказал:
— Идемте.
— Потом обязательно доиграем, — шепнул Зубов Бартошу.
Отражения большого энтузиазма на лице поляка Глеб не увидел, но он, соглашаясь, кивнул в ответ.