Танковая диверсия

Шелестов сидел и смотрел на забинтованную голову Юрлова, на его лицо, перемазанное йодом. Хороший инженер, замечательный организатор, производственник, уважаемый человек, член партии, и вдруг…

— Знаете что, Юрлов, — заговорил Шелестов. — Мы сейчас не будем с вами говорить о ваших помощниках, о том, какой умышленный вред производству и вообще стране вы нанесли своим предательством. Не будем говорить об этом. Тут все понятно, доказательств и свидетельств собрано много. Даже больше, чем вы можете себе представить, «Шмидт».

Юрлов вскинул голову, и впервые на его лице проявились эмоции. Он был удивлен, полагая, что в Советском Союзе его оперативного псевдонима не знает никто, и вдруг… Это могло означать, что до него НКВД добрался с двух сторон. И со стороны его помощников, через завод, и через его работодателей. Это было неожиданно и очень грустно сознавать. Ведь его убеждали там, в Берлине, что все надежно, как в стальном сейфе.

— Меня другое интересует в вас, Юрлов. И этот вопрос очень простой — почему?

— Вы уже знаете, я так думаю, что меня завербовал абвер еще до войны, — тихо ответил Юрлов и взглядом попросил разрешения взять со стола папиросу. Он закурил, выпустил дым, и Шелестову показалось, что говорить арестованному стало легче.

— Продолжайте, — сказал Шелестов.

— Мне угрожали компроматом на мою семью, а я тогда был на взлете, у меня были блестящие перспективы. Не буду вам рассказывать, что за компромат. Главное, если бы вскрылись кое-какие данные, я не только погубил бы свою карьеру, я бы еще и сел лет на двадцать. И навредил бы и жене, и дочери. А может быть, меня бы уже расстреляли. Я долго думал тогда, я не сразу дал ответ, и на той стороне это оценили, поняли меня как человека вдумчивого, думающего на несколько шагов вперед.

— На что же вы рассчитывали?

— Сначала просто выжить, а потом, когда началась война, я поверил в победу Германии и даже желал ее. Только не спешите с осуждением!

Юрлов с горящими от возбуждения глазами уставился на Шелестова, но тот сидел спокойно и не бросался обличать и оскорблять. Он просто слушал. И предатель продолжил говорить:

— Я видел ужас, я видел множество смертей, я понимал, что это трагедия не одного народа и даже не одной Европы. Это гибель всего мира в огне страшной войны. И я понял, что нужно… Нужно, чтобы война быстро прекратилась, закончилась. И быстрее всего она закончится, если победят немцы, потому что в сорок первом они были сильнее. Чем быстрее конец, тем меньше смертей, быстрее прекратится весь этот ужас.

— Вы надеялись потом, при новом режиме, занять положение в обществе?

— Конечно, — согласился Юрлов. — И я бы, поверьте, все делал для русских, для рабочих, которые работали бы на Германию, на немцев. И я делал все, что мог. Я вредил производству, отдавая приказы, которые выглядели как «ускорение производства» или «экономия ресурсов». Именно я продвинул закупку некондиционной стали через поддельные документы и позаботился, чтобы прошел приказ об изменении режима закалки брони.

Он говорил и говорил, и не слышал ничего в ответ. И это изводило Юрлова, заставляло его терять самообладание, как будто это молчание человека напротив было смертным приговором, полным непониманием. А Юрлову очень хотелось, чтобы его поняли, хоть в чем-то. И он перешел на истерический крик.

— Ты думаешь, я не любил эту страну, Шелестов? Я ее строил! Но я видел, во что она превратилась. Я не с Гитлером, я — за выживание. Мои танки горят под Харьковом, мои люди гибнут тысячами. Я просто хотел остановить эту бойню, встав на сторону сильных. Немцы взяли Ростов. Они будут здесь через месяц. Что ты сделаешь? Будешь защищать строй вместе с технологом Постышевой, строй, который сожрал отца Постышевой? Который выжжет все дотла, лишь бы не сдаться?

— А вам не понять, Юрлов, — спокойно возразил Шелестов. — Никогда вам не понять вместе с вашими хозяевами, что есть не просто люди на этой планете, а целый народ, который никогда и никому не покорялся, не позволял себя завоевать, унизить. Народ, который всегда побеждал, несмотря на то что в его среде иногда и рождались такие вот моральные уроды, как вы. Отец Постышевой, к слову, принял приговор, но не стал врагом. И она не стала врагом. Вся страна от мала до велика бьется с врагом и победит. И знаете почему? Она просто не понимает, а как может быть иначе. Только победа над врагом, и все.

Перрон станции Нижний Тагил. Стоял прохладный августовский вечер. Воздух все еще был густым, пропитанным запахом угольной пыли, горячего металла и далекого дыма уральских заводов, но в нем уже витала осенняя пряность. Небо над низкими деревянными строениями вокзала светилось багровым заревом заката. Михаил Сосновский стоял под козырьком перрона, в тени, отбрасываемой грузовой платформой. Его фигура в обычном гражданском костюме ничем не отличалась от множества других фигур на перроне. Может быть, только лицо, вот эти виски, тронутые сединой, осунувшееся лицо и грустный взгляд делали его особенным для этой молодой женщины, что стояла напротив и смотрела на него во все глаза.

Он только что завершил сложное, муторное дело — предатель на танковом заводе найден, шпионская сеть выкорчевана. Работа выполнена чисто, как и положено. Но вместо привычного холодного удовлетворения в душе оставалась странная пустота, которую заполнял лишь образ женщины, стоявшей напротив. Лариса Постышева, инженер-технолог того же завода, смотрела на него, не скрывая чувств. Ее руки, привыкшие к чертежам и каленому металлу, сжимали папку с документами. Бумаги, ради которых она жила все эти годы — реабилитация отца, расстрелянного в 1937-м по навету. Сегодня ей вернули комсомольский билет. Казалось бы, она должна ликовать. Но главное облегчение принесло не это. Главным был взгляд этого сурового, молчаливого человека, сказавший ей больше любых слов: «Я знал. Я верил в тебя. И в правду о твоем отце».

Она была в него влюблена. Безнадежно, безоглядно, как можно любить только в двадцать пять лет, даже на краю войны. Любила его сдержанную силу, его ум, который видел суть вещей, его негромкий голос, говоривший о справедливости. И он… Он отвечал ей тем же. Это было ясно без признаний. В редкие моменты, когда их руки случайно соприкасались, мир замирал. Но оба понимали — вместе им не быть. Его жизнь — это приказы, командировки, опасность. Ее — цех, танки, долг здесь, на Урале. А еще — война, перечеркнувшая все личные планы.