Трофей из преисподней

Оперативники тряслись в кузове полуторки, держась за расшатанные борта. Наконец машина выскочила на шоссе, и можно было усесться на пол кузова, на брезент. Буторин смотрел на проходящие мимо армейские колонны, проносившиеся в клубах пыли танковые подразделения. Все двигались на восток.

— Не надо так хмуро смотреть на мир, Витя, — вдруг сказал Сосновский, угадав мысли товарища. — Передислокация войск — еще не есть признак поражения.

— Не путай передислокацию с тотальным отступлением, — проворчал Буторин.

— А если назвать это не тотальным отступлением, а своевременным отводом войск с угрожающих окружением участков? — снова сказал Сосновский.

— Ну знаешь! — возмутился Буторин. — Так можно договориться и до воспоминаний войны 1812 года, целесообразность оставления врагу Москвы.

— Я не хочу говорить об этом! — вдруг разозлился Сосновский. — Не это надо обсуждать, не прошлое, а будущее. Верить надо в победу, каково бы сейчас ни было положение, каким бы оно сейчас сложным ни было. А вот с этим вопросом у нас проблемы. Помнишь, как недавно Максим с этим старшим лейтенантом обменивались с многозначительным видом документами, удостоверяющими личность. И все это под дулами их пулеметов и наших автоматов.

— Ну? — хмуро спросил Буторин.

— Вот тебе и «ну», — передразнил Сосновский и своевременно ухватился за борт кузова, увидев, что впереди разрушена дорога и их полуторке снова придется сворачивать на грунтовку. — Мы уже в своем тылу никому не верим, всюду и во всем видим следы врага, его диверсантов. А это ведь наша земля, наши люди, наш тыл.

— А что, ты думаешь, что напрасно? Это бдительность называется, Миша. И диверсанты есть.

— Да я не об этом! — раздраженно поморщился Сосновский. — И бдительность должна быть, и внимание должно быть. Только вот есть такие признаки… Как бы тебе это сказать. Я тут вспомнил, как все мы сидели в подвалах НКВД, все четверо, и все четверо уже думали, что жить нам осталось до смертного приговора считаные дни.

— Нашел что вспоминать, — проворчал Коган, который, оказывается, прислушивался к разговору товарищей.

— Не это главное, я вспомнил слова Лаврентия Павловича, которые он сказал как-то одному следователю в моем присутствии. Он сказал, что у недоверия есть здравые, почти физиологические границы. Наступает грань, когда недоверие к людям приобретает гипертрофированные формы. И это уже первый признак паники. Вот мне и не хочется сейчас увидеть эти признаки, признаки паники. А ведь мы отступаем, а позади уже Волга, позади Сталинград.

— Да нет никакой паники, что вы завелись, — снова проворчал Коган, усаживаясь удобнее. — На войне всегда бывают успешные операции и неуспешные, бывает наступление и отступление. Это что, по-вашему, говорит о том, что мы не сможем победить? Это значит всего лишь, что враг очень силен и сражаться с ним трудно, но шею мы ему свернем все равно. Сталинград, говоришь? Ну вот под Сталинградом, например, и свернем. Помяни мое слово!

Машина скакала как сумасшедшая на неровностях грунтовки. Мимо проходили люди с поклажей, с тележками, проезжали подводы. Население уходило в тыл от надвигавшегося фронта. Шелестов, сидевший за рулем, вдруг свернул в поле, увидев впереди затор из телег. Полевая дорога вилась среди сожженной пшеницы, почерневшие поля раскинулись вокруг. Неожиданно машина остановилась. Шелестов вышел из кабины, уступая руль Чекмареву, который зашил-таки свою гимнастерку.

— Смотрите, ребята, — указал Максим на поваленные телеграфные столбы и скрутившиеся оборванные провода.

— Не рановато ли? — прокомментировал картину Коган. — Вот вам к разговору о панике. Фронт сюда еще, может, несколько дней не подойдет, а они уже связь рвут.

— Вопрос, кто это «они», — неожиданно сказал Шелестов и пошел к лежащим на черной земле столбам.

Оперативники, спрыгнув с кузова, догнали командира и остановились у крайнего столба. Хорошо было видно расщепленное основание дубового «пасынка». От древесины пахло кислым — сгоревшей взрывчаткой. Взрывали не вчера и не два дня назад. Эти столбы взорвали совсем недавно, может быть, час назад. То, что на эти звуки никто не обратил особого внимания, вполне объяснимо. В воздухе то и дело появляются вражеские самолеты, где-то постоянно слышны звуки бомбежки. Возможно, что саперы тоже взрывают что-то, что нельзя вывезти. Оборудование предприятий, какие-то склады. Но связь! Связь нужна до последнего. Буторин указал в сторону лесополосы, где старик с седой окладистой бородой чинил колесо старенькой телеги. Оперативники пошли к нему и, увидев, что старик один пытается насадить снятое колесо на ось, помогли ему, приподняв телегу.

— От спасибо, сынки, — улыбнулся старик беззубым ртом. — Один бы я проваландался тут до темноты. Не та уже силенка в теле, руки уж не слушаются.

— Куда ж тебя понесло, старче, если руки уж не слушаются? — улыбнулся Сосновский, вытирая травой руки, которые он испачкал дегтем.

— Так хозяйство надо схоронить. А как немец сюда доберется! Вишь, силен он оказался, не так просто Красной армии с ним совладать. Небось, всю Европу под себя подмял германец. Понимать надо, что армия у него сильная.

— Ничего, отец. — Шелестов достал из кармана пачку «Казбека» и угостил старика папиросой. — Ты, главное, не сомневайся! Если и придет враг, так ненадолго. Выбьем его назад, не ходить ему по нашей земле.

— Так я и не сомневаюсь, — рассмеялся старик, выпуская струю дыма после затяжки и качая головой. — А табачок у вас, товарищи командиры, слабоват… Не ходить, говорите, ему по нашей земле? Знамо дело, что не ходить. Это же Дон! Испокон веков тут казачество границы земли русской охраняло от врага. И нынче охраним! А кто пришел, тут навеки и останется в назидание детям своим.

— Отец, а ты давно тут с телегой возишься? — спросил Буторин. — Видел, кто столбы-то повалил?

— А как же, конечно видел, — кивнул тот. — Наши солдатики и повалили. Видать, чтобы германцу не оставлять.

— Что за солдатики? — поспешил уточнить Шелестов. — На чем приехали, сколько их было?

— Так на машине, — уверенно сказал старик. — Приехали, остановились, значит, командир что-то скомандовал, они из кузова попрыгали наземь и помчались по два человека к столбу. Ловко у них получилось. Видать, свое дело хорошо знают. Подорвали несколько столбов — вот здесь, снова в машину попрыгали и уехали вон туды, вдоль леса.

— Так сколько их было в машине?