Трофей из преисподней

Буторин поднялся в кузове и, взявшись за броневой лист, стал смотреть в ночную степь. Коган выбрался с переднего сиденья в кузов и встал рядом. Через минуту он указал рукой вперед. Там в ночи светились огни фар. На восток шла армейская колонна вермахта. Еще одна. Сосновский свернул к небольшой группе деревьев и остановил бронетранспортер.

— Ты что, Миша? — спросил Буторин, нагнувшись к Сосновскому.

— Мотор греется. Пусть остынет. Лучше до рассвета переждать. Масло проверить, в радиатор воды долить. Заодно с картой разберемся, решим, куда путь держать. У меня такое ощущение, что мы сами себя загнали в западню, откуда нет выхода, в какую сторону ни крути педали.

— Да уж, — кивнул Буторин. — Очень похоже. Но другого выхода у нас нет, кроме как сворачивать и уходить на север.

— На север? — удивился Коган.

— Да, по их тылам. Параллельно фронту. Они все бросили на Сталинград, и там тылы должны быть поспокойнее. Прорвемся к Волге где-нибудь в районе Саратова или Камышина. А там… — Он сделал паузу, глядя на восток, туда, где за горизонтом горел город. — А там через Заволжье. Или по реке, ночью, на рыбацкой лодке. Спустимся к Сталинграду с севера. И передадим это.

Буторин потряс планшетом, в котором лежала карта и схема, которую всю дорогу и на остановках набрасывал по памяти Витольд. Это были точки, где взорванные проходы в подземелье можно было откопать и использовать. Воцарилась тишина. Идти на север. Углубляться в пасть зверя. Добровольно. Но каждый уже понимал, что, по сути, в пасти зверя они находятся сейчас. И чем раньше они изменят направление, тем легче будет вырваться.

— Логично, — первым нарушил молчание Сосновский, выбравшись с водительского места в кузов к товарищам. — Искать путь, где его не ищут. Машина держит. Вода и масло есть пока. Только бы вовремя пополнить запасы бензина.

Оперативники замолчали, думая каждый о своем. За эти несколько дней чего только не было. Минутами казалось, что вот оно — спасение, уже так близко. А чаще смерть брала за горло, и казалось, что это последние минуты, и хочется продать жизнь подороже, чтобы враг запомнил надолго этот бой с русскими в своем тылу. Профессор Витольд глубоко вздохнул. Он вспомнил тишину геологических экспедиций, безбрежные степи или таежные дали. Бывал геолог и в пустынях Гоби, и в Средней Азии. А теперь — война, сталь, смерть. И долг.

— Я с вами, товарищи, — просто сказал он. — Я просто хочу, чтобы вы знали, что я с вами до конца.

— Ладно, ладно, Аристарх Максимович, — рассмеялся Сосновский и похлопал профессора по плечу.

Через час после рассвета «летучий голландец», как назвал их бронетранспортер Сосновский, пыхтя дизельным выхлопом, снова тронулся с места. Впереди промелькнула немецкая колонна, и Буторин, сидевший за рулем, свернул с разбитой дороги на востоке и двинулся по еле заметному проселку, который тянулся на север. Они ехали, держась редких проселков и балок. Как призрак, скользящий по земле, захваченной врагом.

Около десяти часов утра Буторин не успел свернуть, и бронетранспортер возле полуразрушенного хутора с ходу уперся в проходившую мимо немецкую колонну. Сосновский торчал у пулемета в кузове на виду, в немецком френче и каске, чтобы, если понадобится, общаться с немцами. Бывший разведчик, проработавший несколько лет до войны в Германии, был единственным в группе, кто безукоризненно владел немецким языком.

Коган высунул голову над бортом и покрутил ею, оглядываясь по сторонам. Через минуту он толкнул носком сапога Сосновского в ногу.

— Миша, смотри налево, — почти не открывая рта произнес он. — Фельдполиция вдоль колонны едет. И мы торчим тут…

— Да вижу я, вижу, — недовольно прошептал Сосновский. — Скажи Виктору, пусть постепенно вклинивается в колонну. А через километр выберемся.

Буторин тронул бронетранспортер с места и стал отжимать ближайший грузовик, чтобы встать в колонну. И тут же рядом раздался недовольный сигнал легкового автомобиля с опущенным верхом. Буторин сразу остановил бронетранспортер. Сосновский повернул голову на звук и еле слышно выругался. В машине сидел немецкий майор-танкист. Он сверлил взглядом Михаила, и тот поспешно отдал честь офицеру. Немец на мгновение замер, его взгляд, холодный и подозрительный, скользнул по лицам «своих», задержался на расстегнутом воротнике солдатского френча Сосновского, на котором не было верхней пуговицы. Раздалась окрик:

— Эй, вы! Откуда, кто такие?

Оперативники застыли. Коган, сидя на дне кузова и прижимаясь спиной к прохладному металлу, потянул к себе «шмайсер», но Сосновский, уловив его движение, только отрицательно качнул головой. Михаил, рявкнул в ответ на отличном немецком, легко называя наименования частей и фамилии командиров. Не моргнув глазом, он выдал, что их часть только вышла из боя и он лично видел окраины русского Сталинграда. Он даже изображал оскорбленную служебным рвением не по чину важную персону. Майор, сбитый с толку этой наглой уверенностью, махнул рукой и уехал, бросив только:

— Er ist kontugiert

[4]

[Он контуженный (нем.).]

.

Буторин все же успел нырнуть в колонну, прежде чем их бронетранспортер повстречался с машиной фельдполиции. И все же эта стычка дала понять, что игра становится смертельно опасной. И это подтвердилось на закате, когда небольшой отряд мотоциклистов, двигавшийся без огней, наткнулся на бронетранспортер, когда оперативники пытались скрытно переправиться через мелководную речушку, но передние колеса застряли в плоских камнях плитняка. Немцы, увидев свой же БТР, сначала не поняли, но кто-то заметил, что у передних колес возятся люди в советской форме без ремней, выворачивая и отбрасывая камни. Раздались крики, прогремел предупредительный выстрел.