Страница 44 из 93
— В прошлом году в Союзе приняли новую Конституцию, где закрепили власть партии, как единственную. Вы имели в виду, что эта диктатура приведёт советскую Россию к краху?
— Нет. Власть партии была почти с самого начала существования Советского союза. Эта статья Конституции — лишь формальность. В 1934-м году был проведён съезд, где провозгласили полное уничтожение любой оппозиции. Без критики, без оппозиции власть начинает гнить.
— Странно. Вы так недовольны властью. Почему же вы до сих пор не уехали на запад?
— Вам может странно это слышать, но я люблю свою родину. Я родился в России, окончил школу, университет, я работаю со своими ребятами. Вам это трудно понять?
— Нет. Понимаю. Но все, что вы сказали сейчас…
— Будет использовано против меня? Я это понимаю.
— Хорошо! — Ганс затушил сигарету в горе окурков, заполнявших целиком хрустальную пепельницу. — Мы уже договорились с больницей, вас туда доставят. Легенда такая: вас подстерегли около отеля какие-то незнакомые люди, избили и вы пришли в себя в больнице. Единственная проблема — объяснить, кто и зачем это сделал.
— Это несложно. На симпозиуме ко мне подошёл сын нациста и стал угрожать, что убьёт меня. Его зовут Томас Шустер.
— Томас Шустер? А почему он вам угрожал?
— Потому что я — русский. Он сказал, что его отец сжигал таких, как я в крематориях Дахау. Кстати, я не успел побывать в этом концлагере, увидеть мемориал.
— У вас будет возможность сделать это в декабре этого года, когда вы приедете на техасский форум. Я надеюсь, что приедете.
Мне хотелось сказать, что этого мне хочется меньше всего. Но промолчал.
На столе Ганса зазвенел пронзительно и резко один из телефонов, он поднял трубку. Выслушал внимательно, и лишь коротко ответил: «Gut».
— Ну вот, машина прибыла. Вы можете ехать.
— Ганс, вы мне не сказали главное. Первое. Мне нужен план, инструкция, что мне нужно сделать. Второе. Сколько вы будете мне платить.
Ганс коротко рассмеялся.
— Я думал, материальный аспект вас не волнует. Только ваша ненависть к коммунистам. Когда вы вернётесь домой, с вами свяжется наш агент. Пароль: «Берлин — красивый город».
— Отзыв: «Но Мюнхен лучше?» — продолжил я. — Не слишком ли банально? Это можно угадать?
— Агент уже получил эти позывные. Что касается оплаты, то за каждую успешную операцию вы будете получать тысячу дойчемарок, их будут переводить на ваш счёт в швейцарском банке. Когда вы захотите все-таки уехать из страны.
— Интересно, то есть я ничего не буду получать? Как я проверю этот счёт?
— В России вам будут платить в рублях. По курсу.
— Шестьдесят копеек за дойчемарку или доллар? — я покачал головой. — На чёрном рынке они стоят в десять раз дороже.
— Оплата будет достойной, — проворчал Ганс, явно не довольный моим торгом.
— Хорошо! — я вскочил на ноги. — Вы вернёте мне мой фотоаппарат?
— Вернём, но без плёнки.
— Жаль. Там были красивые виды Мюнхена.
— Снимите ещё раз в декабре.
Ганс больше не стал ничего объяснять, рассказывать, только жестом показал, что нужно идти. Мы поднялись на лифте на поверхность. Уже стемнело, тьму разгоняли яркие фонари на высоких стойках.
И я смог оценить масштабность этого комплекса. Несколько длинных многоэтажных корпусов с окнами, забранными решётками. Одноэтажная коробка из серого бетона административного здания, больше смахивающего на бункер. И рядом я заметил заросший деревьями холм, вход в который закрывали высокие бетонные ворота, освещённые сверху аварийным светом ламп.
В машине — черном «мерседесе» на сидении я увидел кофр с Canon, мою сумку, с которой я ездил на экскурсию. Мы выехали на пустынное широкое шоссе, по краям которого на фоне звёздного неба темнел высокий лес, и довольно быстро домчались до города, водитель попетлял по узким улочкам и остановился у высокого корпуса, отделанного бело-голубым камнем.
Утром я проснулся в палате, ощущая себя отдохнувшим, бодрым и весь этот мрачный разговор с Гансом, стрельба в тире, допросы стали казаться плохим сном, ночным кошмаром.
После плотного очень вкусного завтрака из мясной запеканки, яичницы, салата из свежих огурцов и отличного кофе, пришёл полицейский, которому я рассказал легенду о том, как меня похитили незнакомцы, избили, и я очнулся только здесь, в больнице. Сказал, что никого не запомнил. Полицейский довольно лениво записывал мои слова в служебный блокнот, потом спросил, будет ли советское консульство требовать расследования этого инцидента. Я ответил, что поскольку не знаю, кто это мог быть, и никого не смогу опознать, то скорее всего дело возбуждать не стоит. Кажется, эти слова его удовлетворили. И он ушёл.
А после обеда ко мне явился сам Фалин, советский посол, который прибыл из Бонна. Вместе с каким-то худощавым мужчиной небольшого роста в отлично сшитом темно-сером костюме. Посол представил его как помощника по безопасности.
— Это очень прискорбно, Олег Николаевич, — начал Фалин. — Что вы оказались в больнице. Мы обязательно составим ноту протеста в адрес полиции Мюнхена, что каким-то бандитам удалось похитить и избить гражданина СССР. Как вы себя чувствуете сейчас?
— Нормально. Немного только голова болит.
Я подал ему листок, где написал: «Они меня завербовали. Хотят, чтобы я передавал им данные о разработках на военных заводах Глушковска».
Ни один мускул на лице посла не дрогнул, но судя по тому, как он метнул на меня взгляд, всё понял, молча передал мою записку помощнику. Тот быстро пробежал глазами, покивал головой. И, продолжая высказывать соболезнования в мой адрес, Фалин достал «Паркер» из внутреннего кармана пиджака и сделал приписку на моем листе, показал мне: «Все инструкции получите в Москве. Не беспокойтесь».
— Если вы хорошо себя чувствуете, — как ни в чем не бывало сказал Фалин. — Можете завтра улететь в Москву. Билеты для вас подготовлены.
И я покидал Мюнхен в полном одиночестве. Тургруппа с Аллой и Костей улетели, также, как и Тузовский с Мартыновым. Я вернулся в отель, забрал там свои вещи, портативную пишущую машинку, диски, которые купил, книги. Уложил в чемодан. Дал на прощанье чаевые портье. И тот, любезно улыбаясь, помог донести мой чемодан до такси, которое вызвал.