Страница 43 из 93
Я решил, что они наденут на меня наручники, но охранник делать этого не стал. Мы вышли в коридор, а затем он подвёл меня к платформе лифта, который унёс нас куда-то глубоко вниз. За тяжёлой бронированной дверью обнаружился тир, разделённый на отсеки. Прямоугольные лампы на потолке заливали ярким светом потолок, стены и пол, отделанные пупырчатыми серыми панелями, чтобы гасить звуки. Бил в нос такой острый, привычный и приятный запах пороховых газов, металла, оружейной смазки, который всегда пьянил меня. А в углу оказался целый арсенал с пистолетами, винтовками, автоматами.
Охранник выдал мне наушники и усиленный «вальтер» времён Второй мировой. Установил на кронштейне бумажную мишень. Сам надел наушники и сделал мне знак.
— Десять выстрелов по мишени, — сказал он.
Я вытряхнул на ладонь магазин из пистолета и возразил:
— Здесь восемь патронов.
— Да? Ну тогда восемь. И подождите… — он вытащил из-под стойки длинный цилиндр.
— Глушитель? Зачем?
— Так труднее стрелять, — объяснил охранник.
Это объяснение совершенно мне не понравилось. Глушитель для «вальтера» был сделан специально для использования спецслужбами. Но я не стал спорить, накрутил глушитель. С ним стрелять было неудобно, но я постарался сделать упор на левую руку и выпустил всю обойму. Охранник поднял к глазам бинокль и покачал головой.
— Очень хорошо, — прищёлкнул он языком. — Теперь это.
Подвёл меня к шкафу, резким движением поднял жалюзи, и я увидел в отсеках несколько снайперок.
— Выбирайте, — он бросил на меня хитрый взгляд. — Что понравится.
Я обвёл взглядом все выставленные экземпляры. Узнал винтовку маузер SP66, снайперку от фирмы Heckler Koch, которую создали после теракта на Олимпиаде в Мюнхене, и самую шикарную от фирмы Вальтер WA 2000, с роскошным прикладом из лакированного дерева, с сошками, которые складываются сверху и двигаются по направляющей так, что можно удобно установить. Я взял именно этот «роллс-ройс» среди винтовок.
По одобрительному взгляду охранника я понял, как высоко тот оценил мой выбор.
Я раскрыл сошки, поставил на стойку, охранник стал объяснять, как заряжать, как поворачивать флажок. А я снисходительно слушал, хотя прекрасно знал без него. Но одна мысль билась в голове, что из меня эти немцы хотят сделать вовсе не информатора, а киллера. Или хитмена, как это на самом деле называется.
— Здесь слишком маленькая дистанция до мишени для такой винтовки. У неё прицельная дальность больше километра. А здесь метров пятьдесят. Не интересно.
— Ничего, — он довольно ухмыльнулся. — Мы это исправим.
Подошёл к стене, открыл незаметную дверцу и нажал рычаг. Бах-бах-бах. С шумом и лязгом начали отходить стенки, открывая все больше и больше пространства, куда-то вглубь этого громадного, как оказалось, помещения.
Я выпустил все три патрона из винтовки по неподвижной мишени. И охранник поднёс бинокль к глазам, удовлетворённо прищёлкнул языком.
— Sehr gut. Brilliant. Вы есть отличный снайпер. Все три пули в одну точку.
Когда мы вернулись в кабинет Ганса, там меня поджидало двое: немолодой лысоватый мужчина в белом халате и стройная моложавая женщина в голубом форменном платье, с белым пластиковым контейнером в руках.
— Переоденьтесь, господин Туманов. Сейчас вас загримируют, и мы будем снимать, — объяснил Ганс. — Вот текст.
Он отвёл меня в комнату рядом, где я увидел висящий на вешалке отлично выглаженный твидовый костюм, белую рубашку в светло-голубую полоску, галстук с восточным орнаментом. Здесь же я увидел стол и над ним широкое зеркало, утыканное по краям яркими лампочками-грушами. Уселся туда и мужик в белом халате аккуратно стал брить меня. Потом женщина накладывала грим, причесала меня так, что я уже стал выглядеть просто как кинозвезда.
Когда вышел, Ганс придирчиво осмотрел меня и подал листок:
— Вот ваш текст. Сейчас пройдём в зал, где вас снимут на камеру.
Вся эта кутерьма начала действовать на нервы. Сказывался мой недосып, хотя головная боль отступила, стала тупой, но все равно осталась мучительно надоедливой.
В павильоне, реально смахивающем на небольшую телестудию, я увидел телекамеру, оператора рядом с наушниками. Стол, за которым уже сидели двое незнакомых мне мужчин. И я уселся между ними. Положил бумажку на стол и сложил перед собой руки, стал ждать, когда дадут команду.
И когда распорядитель, тощий, высокий немец, стоявший рядом с камерой, дал команду: «Мотор», и я сказал в камеру всё, что было написано в листке, который дал Ганс. Я — жертва советской системы, что в моей стране нет демократии и свободы слова. И закончил:
— Я буду бороться с властью коммунистов всеми возможными способами. Эта власть ведёт мою страну к развалу, и я сделаю все, чтобы этого не произошло.
Я заметил, как у Ганса от этих слов взлетели вверх брови, округлись глаза. Потом он нахмурился, но не сказал переснять. Лишь сделал знак — скрестил руки вместе, чтобы камеру выключили.
Когда мы вернулись в его кабинет, он присел за стол, а я развалился в кресле, положив ногу на ногу. Наблюдая за тем, как он раскуривает очередную сигарету зажигалкой «Зиппо», красивой, но ужасно неудобной. Сделал затяжку, выпустив задумчиво в воздух голубую струйку дыма, и бросил на меня изучающий взгляд:
— Я не думал, что вы такой антикоммунист.
— Если бы знали, то не стали бы меня мучить?
Он криво усмехнулся, но не стал отвечать, лишь задал очередной вопрос:
— Почему вы сказали, что власть коммунистов ведёт страну к развалу? С чего вы это взяли?
— Ганс, в Советском союзе столько проблем, что он продержится максимум десять-двенадцать лет. Потом рухнет, развалится. А с ним и весь Варшавский договор. Россия останется одна. Во враждебном окружении. И мир перестанет быть двухполярным. Так что вы зря стараетесь.
— И эти проблемы связаны с властью коммунистов?
— Не совсем. Они связаны с тем, что во главе страны стоят очень старые и больные люди, которые не способны провести реформы. У них заплесневели мозги. Они боятся любых новшеств, любых изменений системы.
— Вот как? Интересно. А почему вы так решили?
— Ну вы же сами говорили, что я прекрасный аналитик. Умею анализировать информацию и делать выводы. Кстати, и две части Германии объединятся. Хотя… Восточные немцы не станут жить также хорошо, как западные.
Повисла пауза, Ганс явно пытался переварить мою информацию, сильно затягивался сигаретой. Потом все-таки поинтересовался: