Лакомые кусочки

Девятнадцать

Конни считала, что впадать в отчаяние бессмысленно. Это ничего не дает. Никогда. Она полагала, что есть смысл смириться со своей судьбой, если она предрешена окончательно. Но как часто такое бывает на самом деле? Какими бы ужасными ни казались обстоятельства, случиться могло все что угодно. Могла представиться любая возможность.

Ни одно живое существо не является непогрешимым, включая и этих тварей.

Они уже сделали несколько ошибок. Например, когда оставили Конни одну и позволили ей обнаружить пленников в подвале летнего дома родителей Эвана. Или когда не сумели сразу ее усмирить в конце своей игры, что закончилось ранениями Евы и Мэла. Еще они не смогли вовремя найти пистолет, который сестра Эвана прятала в кармане куртки. Ева, похоже, потеряла где-то в летнем доме остатки парализующего снадобья и неуклюже справилась с простой задачей вытащить Элизу из клетки. Если бы не внезапное появление Мэла, Элиза, возможно, даже сбежала бы.

«В общем, эти твари далеко не так умны, как им кажется».

После инцидента с ребенком – и пальцем Эвана – все погрузились в тревожное молчание и нервно ерзали в своих клетках, а время близилось к утру. Скоро оно наступит, думала Конни. Взойдет солнце. Ночь казалась такой длинной…

Она попыталась заснуть – или хотя бы как-то отдохнуть, если на то пошло, – и сумела немного подремать. Однако часто вздрагивала и снова просыпалась, на миг забывая, где находится.

«Все это был сон», – думала Конни, и глаза ее распахивались с надеждой, но она обнаруживала, что по-прежнему прислонялась к прутьям клетки, в ноздри ударял запах дыма и тушеного человеческого мяса, а в уши – чьи-то тихие полусонные рыдания.

Она слышала женский плач, который шел не из клеток. Не от Дженис или Райли. Конни заерзала на месте, моргнула воспаленными глазами и всмотрелась в мерцающую темноту хижины.

– Ты тоже слышишь, – сказал Эван.

Она заметила, что он наблюдал за ней. Затем повернулся вперед, так же, как Конни, оглядывая тени.

– Это началось минут двадцать назад, – добавил он.

«Значит, я спала двадцать минут?» – подумала Конни.

Не произнося ни слова, они еще немного послушали женские рыдания.

– Если бы я не знал, – произнес Эван. – Я бы сказал, похоже на Элизу.

– Это она, – раздался голос Майлза из-за спины Конни. – Я сразу узнал ее голос.

– Это невозможно, – сказал Джереми.

Похоже, никто не спал.

– Все, что с нами случилось, невозможно, – заметила Дженис. – Это слово сейчас почти ничего не значит.

– Кажется, это из камина, – сказал Эван.

Все снова замолчали, прислушиваясь. Наконец рыдания стихли. Умолкли.

После этого никто ничего больше не говорил.

Когда Конни проснулась в следующий раз, солнце уже взошло. В хижине было тепло. И светло. Или, по крайней мере, светлее, чем раньше. Конни потерла глаза, прислонившись затылком к прутьям решетки.

Закончив стирать с себя скудный сон, она обнаружила Джереми, который придвинулся к ней и оглядывал с ног до головы с некоторым недоверием.

– У тебя рука чернеет, – произнес он довольно небрежно. Холодно.

Сердце Конни бешено забилось в груди. Он был прав. Она подняла руку к лицу, чтобы лучше рассмотреть почерневшее пятно на запястье. Сама рана почти затерялась в этом разрастающемся синяке.

«Можно это вообще так называть? Синяком?»

Ее кожа была по-настоящему черной, словно вся рука оказалась вымазана сажей, до самых кончиков пальцев. Конни согнула каждый, попыталась сжать кулак, но оказалось, что пальцы стали жесткими. Напряженными. По ощущениям, опухли, хотя выглядели обычными. И болели. Почерневшая плоть довольно аккуратно заканчивалась у запястья. Не идеальным разделением, но близко к нему.

Вид собственной руки едва не довел Конни до слез.

Она с облегчением обнаружила, что Эван спал – глаза закрыты, рот открыт.

– Так кого же ты убила? – спросил Джереми.

Он все еще наблюдал за ней. Сосредоточенно. Конни тоже оглядела его – от щек, придававших ему сходство с бурундуком, до пухлого торса, а затем ее взгляд снова поднялся к его холодным голубым глазам.

– Своего отца, – ответила она.

Джереми приподнял бровь, удивленный и в то же время каким-то образом

не слишком

удивленный.

– Интересно.

Прежде чем Конни успела что-то сказать, зашевелился кто-то еще. Дженис. Не обращая внимания ни на кого, она театрально воскликнула:

– Боже, я молилась, чтобы все это оказалось просто кошмаром… – и тут же разрыдалась.

От ее крика очнулись остальные. Майлз резко проснулся. Эван сел, устало застонав. Конни вскипела от гнева – их мать не могла и пяти секунд продержаться без того, чтобы не обрушивать на других свое уныние.

«Может, это несправедливо, – сказала себе Конни. – В конце концов, они все так много потеряли…»

Не вздрагивала только Райли. Скорее всего, потому что все это время не спала.

Дженис издала долгий, скулящий всхлип.

– Ради бога, Дженис, – произнес Джереми. – Тебе обязательно продолжать?

С трудом сдерживая слезы, та с горечью ответила:

– Я что, единственная, в ком еще теплится жизнь?

Конни снова ощетинилась, стиснув зубы.

Раньше она думала, не слишком ли они предупредительны, не слишком ли послушны в своем страхе наказания и нежелании, чтобы кто-то другой платил за их мятеж. С другой стороны, Дженис почти не проявляла подобную заботу. Насколько Конни помнила, эта дама была более чем рада волочить ноги и позволить им всем страдать от последствий, если потребуется.

– Это называется инстинктом самосохранения, – заметил Джереми. – Потакая своему нытью, ты просто привлечешь к нам ненужное внимание.

– Мы все равно мертвы, – ответила Дженис. – Какое теперь имеет значение, сейчас или…

Ее прервал громкий, протяжный стон, доносившийся, как и раньше, откуда-то снизу, из-под половиц.

«Отец проснулся», – подумала Конни.

Это было не все. Когда шум стих, кто-то вышел из задней комнаты. Это оказался Та, все еще в облике охотника. Он появился из узкого коридора и замер, глядя на люк, придавленный большим камнем, а затем на людей в клетках.

– Вы опять шумели? – спросил он. И игриво улыбнулся.