Страница 78 из 79
В кулуарах намекали, что Громыко, спасая собственное кресло накануне судьбоносных летних визитов Брежнева в США и Францию, сдал боннское посольство партийным идеологам без боя. Возглавлять чистку назначили человека из окружения Суслова, известного своей патологической ненавистью к «заграничной роскоши» и дипломатическим вольностям.
Серафима Павловна на мгновение прикрыла глаза, вспомнив аскетичную, застегнутую на все пуговицы фигуру Михаила Андреевича в его вечных серых калошах, и содрогнулась. Если этот цековский цербер действительно доберется до их дипмиссии, от нее камня на камне не останется.
Под эту «чистку мундиров» можно будет списать любого дипломата, купившего в каком-нибудь Кельне стереомагнитолу подороже или посетившего неофициальный ужин без трех письменных рапортов. Налаженная десятилетиями система европейской дипломатии, державшаяся на личных связях, полутонах и деликатных компромиссах, рисковала превратиться в выжженное поле.
Сделав глубокий вдох, Серафима Павловна заставила себя успокоиться. Паника — плохой советчик для любого, а для нее — тем более. Поверить в то, что Андрей Андреевич вот так просто позволит разгромить вверенную ему структуру, Серафима Павловна не могла и не хотела. Не такой он был человек.
Громыко, прозванный на Западе «Мистером Нет», внутри министерства был абсолютным, непререкаемым диктатором, ревниво оберегавшим свои границы. Он мог быть жестким, мог сам карать оступившихся подчиненных, но никогда не позволял внешним ведомствам — будь то Лубянка или Старая площадь — безнаказанно хозяйничать на своей территории. Сдать ключевое посольство в Европе, разрушить аппарат накануне важнейших саммитов с Никсоном и Помпиду, когда на карту поставлена вся политика Генсека? Нет. Это было совершенно не в его характере.
«Здесь кроется какая-то более тонкая игра, — лихорадочно соображала Царева, глядя на матовый диск телефона. — Скорее всего, Громыко только делает вид, что отступает… Собирается ли он разменять кого-то из наших? Или готовит ответный ход, о котором ни Чарнецкая, ни ее руководство на Старой площади просто еще не знают?»
Если Истомина действительно отзовут, им всем придется возвращаться домой и с тревогой ждать, чем же закончится роковое разбирательство. Она со скрипом отодвинула стул, встала из-за стола и нервно прошлась по кабинету.
«Полить цветы? Сварить кофе? Переговорить с шефом? Позвонить Виктории Олеговне?» — целая вереница вопросов пронеслась в голове.
Чтобы хоть как-то отвлечься, Царева попыталась размять кисти рук, но сосредоточиться на занятии, которое всегда успокаивало, так и не смогла. Обычно незаметные кольца мешали, а пальцы не слушались и казались совершенно чужими.
«Рано, — подумала всесильная секретарша. — Прежде чем просить Вику, стоит собрать побольше информации».
Серафима Павловна поправила и без того идеальную прическу и подняла тяжелую трубку внутреннего телефона дипмиссии.
— Игорь Прокопьевич, как поживаете? — начала она издалека, прикидывая, как лучше подойти к занимавшему ее вопросу.
— Серафима Павловна, дорогая, рад вас слышать, — пробасил полковник.
Его голос в трубке звучал абсолютно ровно, даже как-то чересчур спокойно для человека, чья резидентура только что оказалась в эпицентре аппаратного землетрясения. Был ли он рад на самом деле, Серафима не знала. В свете того, как развивались события, она начинала бояться собственной тени. Но глаза боятся, а руки делают.
— Ах, товарищ полковник, — несколько даже кокетливо продолжила она. — Я здесь разбирала свои стратегические запасы и обнаружила кое-что специально для вас. Не заскочите на чашечку выдающегося танзанийского кофе? Стойкий аромат и легкое смородиновое послевкусие. Отдавая должное вашим предпочтениям, уверена: вы будете в полном восторге.
— Серафима Павловна, вы умело используете мои слабости, — усмехнулся полковник.
Он отлично знал, зачем Царевой понадобилась эта кофейная церемония. Пять минут — ровно столько требовалось Кузнецову, чтобы подняться на посольский этаж по боковой лестнице из резидентуры.
Серафима Павловна пересыпала в ручную мельницу темные, глянцевые зерна из жестяной банки. Пряный, густой аромат Танзанийского кофе с едва уловимой кислинкой начал медленно заполнять замкнутое пространство. Но мысли Царевой были далеко от Африки. Она моделировала разговор с полковником. Нужно было выдать ему информацию Чарнецкой так, чтобы Кузнецов понял: они в одной лодке, и если Суслов перевернет это корыто, резидентура пойдет ко дну вместе с дипломатами.
Когда Серафима Павловна приоткрыла узкую дверь, полковник Кузнецов ловко скользнул внутрь секретной комнаты. На нем был простой серый костюм, сидевший безупречно, но без лишнего заграничного шика. Игорь Прокопьевич аккуратно притворил за собой створку, с удовольствием потянул носом воздух и опустился в кресло.
— Аромат феноменальный, Серафима Павловна, — негромко произнес он, кивнув на закипающую на плитке медную турку. — Смородиновое послевкусие, говорите?
— Специально для вас берегла, Игорь Прокопьевич, — Царева ловко разлила дымящуюся черную жидкость по двум крошечным фарфоровым чашкам.
Легкое кокетство уступило место деловой, почти заговорщицкой сосредоточенности. Она села напротив, едва пригубила свой кофе и посмотрела полковнику прямо в глаза.
— Ах, была не была! Давайте сразу к делу. Времени у нас в обрез. Вы ведь знаете, что на Старой площади подмахнули бумагу «Об оздоровлении кадров»?
— Знаю, — Кузнецов поднял чашечку, бережно держа ее крупными, сильными пальцами. Его лицо оставалось непроницаемым. — Чарнецкая звонила?
— Она, — кивнула Серафима Павловна. — Мария Васильевна намекнула, что Ледников из изолятора умудрился передать записку Суслову. Оправдывался, валил все на мидовское попустительство и буржуазное разложение в руководстве дипмиссии. Михаил Андреевич за Ледникова вступаться не станет, ему на него плевать, но грех не воспользоваться подобным случаем и не посадить сюда своих людей… Вы же понимаете, — не сдержалась Царева. — Они ведь не только нас, они и вас вычистят!
Кузнецов сделал глоток, зажмурился на секунду, смакуя напиток, пока не ощутил обещанное смородиновое послевкусие, затем медленно поставил чашку на столик. Его взгляд стал жестким.
— Михаил Андреевич, как всегда, мыслит шаблонами тридцатых годов. Жаль… — неопределенно сказал полковник.
— Так что делать будем? — в лоб задала вопрос Царева.