Страница 53 из 79
— Просто, я тебя люблю! — неожиданно для самого себя признался не склонный к сантиментам Стрелец. — Завтра вечером мы садимся на вокзале в Кельне, а рано утром просыпаемся на Северном вокзале Парижа. Я подумал, что после всего этого боннского сумасшествия нам нужно просто посмотреть в окно на Рейн, на Бельгию, под стук колес выпить чаю из фарфоровых чашек в буржуазном вагоне-ресторане — господи, были же времена, — и без аэропортовской суеты прибыть во Францию.
Поезд Кельн — Париж был синонимом роскоши Старого Света: лакированное дерево панелей, тяжелые бархатные шторы, начищенная до блеска латунь и строгие, солидные проводники.
— Кажется, я начинаю себя чувствовать героиней киноленты, — тихо произнесла Альбина, подходя к мужу и кладя руки ему на грудь. — Неужели это все происходит со мной⁈
— Это только начало, — Стрелец нежно поцеловал ее в макушку. — Нам нужно позаботиться о наших личных воспоминаниях. Так что давай решим, что мы хотим там посмотреть.
Стрелец развернул на кровати карту Парижа. Красный карандаш советника скользнул по центру города.
— Смотри, вот наш «Hôtel de Crillon» на площади Согласия. В самом сердце! Из планов: в первый день предлагаю Лувр. Обязательная классика, но без фанатизма, иначе выдохнемся, не успев начать. Вечером — романтическая прогулка на речном трамвайчике «Bateaux Mouches». На второй день я хочу показать тебе Монмартр. Не туристический, а тихий, с художниками и маленькими кафе, где подают луковый суп. А на третий день… На третий день у нас Гранд-Опера. Но это — вечером. А днем поедем смотреть, как возводят La Défense.
— La… что?
— La Défense. Это новый футуристический район из стекла и бетона в пригороде Парижа, — Стрелец не мог отказать себе в удовольствии увидеть своими глазами, как возводится один из шедевров современной архитектуры.
— Вот чего не понимаю, Костя, — Альбина с легким подозрением уставилась на мужа. — И откуда ты все это знаешь?
— Книжки надо читать, милая! — Стрелец понимал, что ступает на опасную почву.
— А я, по-твоему, в школу не ходила⁈ — жена всегда обижалась, когда он отвечал подобным образом.
На самом деле Альбина была девушкой начитанной и эрудированной. Она и сама многое повидала, пока ездила с родителями в зарубежные командировки отца. Поэтому снисходительный, покровительственный тон мужа не просто задевал, но и обижал ее.
— А что в опере? — она решила сделать вид, что ничего не произошло.
— Серафима Павловна заказала нам билеты на премьеру «Трубадура» с Пласидо Доминго.
— Ах! На премьеру, — в этот момент в Альбине смешалось все: и эстетический интерес, и природное любопытство, и тщеславное стремление быть лучшей. — И что же я надену на премьеру? Я слышала, французские женщины на такие вечера приходят в бриллиантах!
— Милая, с твоими глазами и твоим сапфировым платьем не сравнится ничто. Поверь, — серьезно ответил советник, — этого более чем достаточно, чтобы парижский свет свернул себе шею. А бриллианты… Бриллианты мы тебе еще купим. Чуть позже.
В дверь спальни осторожно поскреблись. На пороге появилась Танечка, бережно прижимая к себе куклу Шапокляк.
— Мамуля, папуля, а вы правда привезете мне куклу, которая говорит «мама»? — серьезно спросила она. — А то Шапокляк пугает, что во Франции все куклы вредные и разговаривают только по-французски.
Стрелец присел на корточки перед дочкой и заговорщицки подмигнул ей:
— Передай своей Шапокляк, что папа найдет самую вежливую куклу в Париже, которая хорошо училась в школе и говорит на разных языках. Договорились?
— Договорились, — обрадовалась девочка.
— Таточка, да выкинь ты эту мымру, — не сдавалась Альбина. Она терпеть не могла носатую уродину Шапокляк.
Сборы затянулись до глубокого вечера. Каждый наряд и каждая пара обуви — будь то кожаные туфли советника или изящные лодочки Альбины — проходили тщательный осмотр. Вещи чистили, бережно укладывая на строго отведенные места в недрах чемоданов. Люди семидесятых путешествовали красиво. Они везли с собой не просто багаж — они несли свой образ жизни, личную эстетику и достоинство.
Пока в Москве подводили итоги саммита, а советник с женой увлеченно готовились к поездке, в самом глухом углу аэропорта Кельн/Бонн назревала драма совсем иного рода. Здесь не было залитых майским солнцем перронов, щелчков репортерских фотокамер и воодушевленных речей о мире. В этом секторе пахло пыльным бетоном, авиационным керосином и липким, удушающим страхом.
Серый, ничем не примечательный фургон «Фольксваген» с наглухо зашторенными окнами мягко притормозил у неприметного ангара в закрытом секторе правительственной зоны. Тяжелая роллета авиагаража лениво поползла вверх, впуская машину внутрь — подальше от посторонних глаз и западногерманской полиции.
Полковник КГБ СССР Игорь Прокопьевич Кузнецов вышел из кабины первым. На нем был строгий темный костюм, который делал его похожим на преуспевающего немецкого коммерсанта. Кузнецов неторопливо прикурил, глубоко затянулся и кивнул двум молодым парням в сером, сидевшим в кузове фургона.
— Выводите, — негромко приказал он.
Двери фургона распахнулись, и на бетонный пол ангара, разминая затекшие ноги, неуклюже выбрались Ледниковы. Еще совсем недавно эта легендарная парочка занимала места в первых рядах советской дипломатии. Но это было вчера. Сегодня же Юрий Антонович и Марфа Григорьевна являли собой поистине жалкое зрелище.
Четыре дня в наглухо закрытом подвале посольства — без окон, часов и права на звонок — превратили незадачливых посольских комбинаторов в ходячие призраки. Экс-посланник Юрий Антонович Ледников, который еще недавно метил в кресло Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР в Западной Германии и высокомерно поглядывал на коллег, выглядел раздавленным стариком. Его дорогой импортный костюм измялся, галстук и ремень отобрали, а холеные щеки покрылись седой щетиной. Правда, в глазах еще горел огонь агнца, идущего на заклание. Юрия Антоновича грела мысль о том, что он решился на предательство не ради материальной выгоды, а ради будущего страны — пусть даже его собственное представление о нем в корне расходилось с политикой партии.