Страница 20 из 57
Сразу от двери начинался очень светлый коридор, оформленный в духе минимализма. Все вокруг было белым и серым. Серебристые ручки дверей на гарнитуре прихожей, зеркало с травяным принтом, натяжной потолок, по краю которого шла светящаяся лента, и казалось, что потолок парит над тобой, не касаясь стен.
— У него есть вкус, – задумчиво произнес Кирьянов, оглядываясь. – Был вкус.
На вешалке в прихожей висела пара пиджаков – черный и серый. Внизу стояли мужские туфли: коричневые брогированные, как будто сошедшие с картин о Диком Западе, и черные классические. Здесь же на тумбочке стоял раскрытый рюкзак, а рядом с ним лежала красная пластиковая папка со скоросшивателем. Кирьянов открыл ее, чтобы посмотреть:
— Ноты. Всегда удивлялся, как музыканты в них что-то понимают.
Для меня это тоже всегда было загадкой. Притом что я никогда не интересовалась музыкой, то, как из палочек, точек и закорючек получалась мелодия, казалось настоящим волшебством.
Мы двинулись дальше по коридору, и нашим глазам открылась комната, которая, по-видимому, была и гостиной, и рабочим кабинетом. А может быть, только кабинетом, учитывая то, что мы увидели. Справа стоял книжный шкаф, полки в котором были в меньшей степени заняты книгами. В основном там стояли компакт-диски (кто-то ими еще пользуется?), какие-то толстые тетради большого формата (тоже ноты?), а еще огромное количество отдельных листов, сплошь испещренных какими-то пометками, кусочками нотных станов и даже рисунками.
Впереди, слева от шкафа и прямо перед окном, стояло электрическое пианино. Видимо, хозяин хоть и любил «олд-скул» компакт-диски, пианино он предпочел современное, а не то, которое занимало бы полкомнаты, как было в детстве у многих.
В квартире моих родителей когда-то давно тоже было пианино, казалось выражавшее собой все возможные синонимы к слову «неповоротливый». Оно мне казалось таким огромным, что даже гора Эверест, у папы были открытки с ее изображением, не шла с ним ни в какое сравнение. Мама быстро поняла, что дотянуться до его верхней крышки у меня не было никакой возможности, так что все вкусности в виде пирога, печенья или чего-то подобного ставились туда и в целости и сохранности доживали до ужина. При этом я совершенно не понимала, зачем оно нам было нужно. Родители никогда не играли, знакомые – тоже. Если мама когда-то и рассказывала, откуда оно у нас взялось, я либо невнимательно ее слушала, либо уже забыла.
Слева, почти напротив входа, стояло кресло, в которое сесть не получилось бы даже при самом большом желании, потому что оно до самых подлокотников было завалено нотами. Как и стол. И пол.
Мы с Кирьяновым замерли на пороге. Я старалась понять: то, что я вижу, – это следствие драки и обыска или хозяин квартиры так жил?
— Впечатляет..
— Я слышала, что творческие натуры редко соблюдают порядок в быту, – я не знала, на чем сфокусировать взгляд, осматриваясь, – но чтобы настолько..
Кирьянов двинулся вперед, стараясь наступать между нотными листами. Перемещаясь, подобно монаху из монастыря Шаолинь, которые тренируются, отрабатывая движения на торцах поставленных вертикально бревен, он добрался-таки до окна. Я последовала его примеру.
— Смотри. – Он указал на подоконник.
Судя по кусочкам засохшей грязи и песку, здесь явно кто-то стоял. Я кивнула, а потом осмотрела раму окна, но ничего необычного не заметила.
— Если бы его выбросили, то едва ли бы сначала ставили на подоконник, – продолжил подполковник. – Может, действительно прыгнул сам?
— Пока рано судить, – задумчиво отозвалась я, снова поворачиваясь к полкам. – Для самоубийства тоже нужен повод. Не факт, что кто-то этому не поспособствовал, причем неважно – словом или делом.
— Да, я в курсе, что сейчас суицид – одна из самых распространенных причин смертности в крупных городах. – Кирьянов внимательно оглядел оконную ручку, уже почти потянулся, чтобы повернуть ее, но в последний момент остановился и продолжил исследовать пространство вокруг окна. – Но, как ты, наверное, знаешь, он же может являться следствием соматических или психических заболеваний..
— А может быть результатом каких-то философских или нравственных установок, – перебила я его, читая надписи на компакт-дисках. – Смотри, здесь много классической музыки. Шопен, Рахманинов, Брамс.. И еще куча имен на английском, которые мне незнакомы.
— Тоже классика? – Кирьянов отошел от окна и теперь разглядывал разбросанные на кресле бумаги.
— Не знаю. В баре мне рассказывали, что он известный джазовый музыкант. Так что, возможно, это джазовые исполнители.
— Ну, я тут читаю названия произведений. Они на английском, но моих знаний хватает, чтобы их перевести. «Чай вдвоем», «Девушка из Ипанемы», «Летнее время», – начал читать Кирьянов. – Не припомню таких классических произведений. Но я не знаток, конечно.
Я продолжала рассматривать корешки дисков. Имена на них не говорили мне ровным счетом ничего. Какие-то из них повторялись, притом что диски были разные – наверное, разные альбомы. Я сразу заметила, что на этой полке было много пыли – видимо, музыку слушал он нечасто. Что ж, может быть, он и так знал их все наизусть. Внезапно что-то привлекло мое внимание: тонкая полоска на достаточно заметном слое пыли длиной сантиметров десять-двенадцать. И около сантиметра в ширину.
— Кирь, – осторожно позвала я.
— Что такое? – Подполковник поднял голову от очередного листка, найденного им в кресле.
— Здесь как будто что-то стояло. – Я почти прикоснулась пальцем к чистой полоске на деревянной полке. – Мы же первые сюда зашли?
— Совершенно верно. До нас никого не было.
— Значит, и раньше не было. Как ты думаешь, как быстро такой участок покрылся бы пылью настолько, что перестал бы отличаться от всей полки?
— Не знаю. – Кирьянов задумался и внимательно посмотрел на полку. – Может, день-два.
— Тогда возможно, что отсюда что-то забрали в день смерти Александрова. Если бы раньше, то, думаю, следа бы не осталось. На что это похоже?
Продолговатый след мог быть оставлен шариковой ручкой, какой-нибудь палочкой, ремешком от часов (впрочем, вряд ли), рамкой от фотографии..
— На след рамки от фотографии, – ответила я сама на свой вопрос.