Страница 7 из 83
— Ты, Зейда, тут теперь как новый человек, так что правила такие: никого не задирай — и тебя трогать не будут. Мы своих, пепелищных, в обиду не даём, но в общак деньги ты должна сдавать или отрабатывать. Раньше я тебя водила по работам. Кому огород вскопать, кому дерево спилить да унести сюда. Ты на удивление сильная, и раны на тебе заживают как на собаке. Жаль, что магии нет в тебе, вся в крепкое тело ушла. Так что в силе остаётся договор, как со всеми: медяшка в два дня с тебя, Зельда, или работа сутки — тут уже на твоё усмотрение…
Я кивнула, потом в голове щёлкнуло.
— А новостями берёте?
Кирья внимательно посмотрела на меня.
— Если твои новости будут полезны…
— Три принца сегодня по этому кругу скакали, это полезная новость?
Я увидела, как побледнела Кирья, тут же подскочила, быстро оглядывая окрестности.
— Вот стервецы, самое главное просмотрели!
— Так сколько мне причитается за новость? — я не собралась просто так отставать от местной главнючки.
Кирья вытерла руки об юбку, которая и так уже не имела цвета, и кивнула.
— Ценные новости, Зейда. Можешь неделю жить без дани, если выживешь.
Кирья уже хотела уходить к стайке ребятни, которые шушукались и показывали на меня пальцами. На удивление, сквозь страшные лохмотья виднелись вполне упитанные весёлые детские лица.
— А где я живу? — остановила я женщину.
— Твоя нора вон там, у старого фундамента, где печная труба кривая торчит. Там ещё до пожара подвал был, ты в нём и живёшь.
— Спасибо, — я искренне кивнула и побрела к кривой трубе.
Нора оказалась именно норой. Полуразрушенный фундамент, в котором зиял чёрный узкий провал. Я еле в него пролезла, срывая с лохмотьев мелкие кусочки.
Внизу было темно, холодно, пахло сыростью, плесенью. Я постояла, давая глазам привыкнуть, и постепенно начала различать очертания.
Небольшое помещение, бывший подвал. У одной стены — куча тряпья, заменяющая лежанку. Рядом перевёрнутый ящик, на котором стояла глиняная плошка с остатками какого-то варева. В углу — груда хлама, тряпок, обгоревших досок. Видимо, Зельда тащила в свою нору всё, что попадалось ей на глаза.
Я опустилась на тряпьё и прикрыла глаза.
Тишина. Только где-то наверху завывает ветер, да с пустыря доносятся приглушённые голоса.
Я развернула узелок, который дал Брем. Хлеб, сало, толстый кусок с мясной прожилкой. Я вцепилась зубами в хлеб, чуть не плача от голода. Жевала медленно, растягивая удовольствие, хотя организм требовал заталкивать в себя всё сразу не жуя.
Наполовину прикончив хлеб и отрезав ногтями кусочек сала, я заставила себя остановиться. Неизвестно, когда поем в следующий раз. Остатки замотала обратно в тряпицу и сунула под тряпьё, подальше.
Потом достала бархатный мешочек. Развязала тесёмку, высыпала на ладонь монеты. Одна золотая монетка была с ноготок, мелкая; десяток серебряных — чуть больше размером, и пять медных, больших, круглых. На всех монетках — анфас мужчины: гордо вздёрнутый подбородок, нос с горбинкой.
Думаю, для местного общества тут целое богатство.
Я завязала мешочек, нашла на ощупь под тряпьём небольшую щель между камнями фундамента и сунула поглубже: будет мой тайник. Носить с собой опасно, отберут…
Пока ела и рылась, чтобы найти тайник, снаружи наступила ночь. Я даже не сразу это поняла, потому что видела всё хорошо, как прежде. Я так устала, что удивляться было лень.
По сути, подарив мне отвратительную внешность, судьба должна дать и противовес, ведь если где-то убыло, в другом месте должно прибыть — закон равновесия. Если считать, что я сильна, вон как лихо таскаю тяжёлый мусор, если на мне всё заживает очень быстро, плюс ещё одна странность — в темноте вижу как днём, всё это всего лишь компенсация моей внешности… наверное.
Снаружи донеслись крики. Я замерла прислушиваясь. Кто-то ругался, потом раздался глухой удар, рёв — и снова тишина.
Брем говорил про зверя, про смерть…
Я поджала ноги, обхватила колени здоровой рукой и уставилась в темноту.
Страшно, до дрожи, до холодного пота, который тёк по спине. Я в чужом мире, в чужом теле, без защиты. Меня могут убить в любой момент просто так, для забавы.
Засыпала я тяжело, проваливаясь в липкую темноту, полную обрывков кошмаров. То снилась мать с её вечными упрёками, то тётка с мерзкой улыбкой, то морды отморозков, скалящиеся в зверином оскале.
А потом я проснулась от холода, даже не так… от ледяного ужаса, который сковывал конечности, не давая пошевелиться.
Вокруг было слишком тихо. Тишина давила на уши, и в этой тишине я услышала дыхание — тяжёлое, хриплое, совсем рядом.
Я открыла глаза.
В проёме входа кто-то скрёбся. Я затаила дыхание и медленно пробралась к лазу. Два горящих алым глаза смотрели на меня, прожигая ненавистью. Зверь. Неужели тот самый, о котором говорил Брем.
Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. Сердце пропустило удар, а потом забилось в горле, норовя перекрыть мне дыхание.
Зверь пытался пролезть внутрь, его когти скрежетали по камню. Пасть приоткрылась, обнажая ряды игольчатых зубов. От него несло сладковато-тошнотворной смертью.
Я зажмурилась.
И в тот же миг руку обожгло огнём.
Браслет, которым одарила меня тётка, вспыхнул синим. Камень в нём засветился так ярко, что даже сквозь тряпки, прикрывавшие его, я увидела свет.
Раздался треск и визг, полный боли и ярости.
Я открыла глаза.
Зверя не было. В проёме входа ещё искрил воздух, пахло палёной шерстью. А браслет на моей руке пульсировал синим сиянием, медленно исчезая, словно растворяясь на моей коже.
Я смотрела на него, не веря своим глазам. Браслет, который тётка считала проклятым, только что спас мне жизнь.
Я коснулась места, где должен был быть браслет. Он всё ещё был на руке, но его не было видно. Странно, но, с другой стороны, удобно. Не нужно, чтобы его видели на моей руке…