Страница 6 из 83
Глава 2
Шли и правда недолго. Совсем рядом — небольшая кузня. Трое мужчин суетятся возле наковальни. Один тянет меха, второй держит раскалённую заготовку, сначала в огне, потом стучит по ней небольшим молоточком на наковальне, третий уже с огромным молотком ударяет по заготовке так, что в разные стороны рассыпаются брызги.
Все трое не обратили на нас внимания. Брем усадил меня на небольшой колченогий стул и показал знаком, чтобы сидела тут. Потом принёс лоскуты и небольшие дощечки. Быстро соорудил лубок на ладонь, зафиксировал пальцы. Пока пеленал руку, заготовка, шипя, ушла в небольшое корытце, наверное, на охлаждение… в кузнечном деле я не разбираюсь. Мужчины увидели меня.
— Ты зачем её привёл? — сказал густым басом тот, кто держал заготовку, вытирая руки ветошью. — Сколько тебе говорить — не привечать полоумную. Жрёт в три горла, а работать не может.
— Ей отребья пальцы сломали, — Брем почему-то не дал мне ответить и покачал головой, чтобы я молчала. — Перевяжу и отпущу.
— Брем у нас добряк, — хохотнул тот, что на мехах прыгал.
— «Тройка» по кругам шарится, — Брем не ответил на ухмылку парня и отвёл внимание кузнецов на другую тему.
— Думаешь, опять… — кузнец замер, оглянулся, словно в кузне их мог подслушать кто-то чужой.
— Думаю, нужно сегодня пораньше закрыться, — сказал Брем.
Кузнец вздохнул, потом кивнул своим подмастерьям.
— Давайте, ребятки, на сегодня всё, по домам. Вам ещё до окраин пилять. Брем, выгоняй горбатую и закрывай кузню. Я жену из лавки заберу и домой. Ну, не вас мне учить… Все сидите по домам, никаких пивнушек. Дай Азар переночуем эту ночь в спокойствии.
Подмастерья долго не собирались, сняли тяжёлые кожаные фартуки и, поклонившись кузнецам, быстро ретировались за дверь.
— Брем? — кузнец посмотрел на меня брезгливо.
— Я сам кузню закрою. Ридар, иди…
Кузнец кивнул и тоже снял с себя фартук, большие рукавицы, покачал головой, ещё раз посмотрев на меня, вышел за дверь.
Я перевела взгляд на Брема.
— Я знаю, ты сейчас ничего не понимаешь, — кивнул мне мужчина. Я настороженно наблюдала за ним. — Но у меня рассказывать тебе обо всём сейчас времени нет. Сама понимаешь, семья мне дороже разговоров с тобой.
Брем, пока говорил со мной, быстро закрывал ящики и раскладывал инструмент по местам.
— Я знал твоего отца… — Брем замер, выдохнул. — Не смог я ему помочь, да и тебе не помог, прости меня, девочка. Как я уже сказал, моя семья мне дороже, а жена упёрлась и не захотела брать на себя такую обузу, как ты… Но я тебе и едой помогал, и работой… как мог.
— Где я живу, показать можете? — Мне было плевать на угрызения совести этого здоровяка. Не забрал деньги — и то хорошо…
— Покажу. Мы как раз мимо пепелища будем проходить, а там у любого бездомного спросишь — покажут, где твоя нора. И это… сегодня сиди там, не высовывайся… будут смерти.
— Почему? — не поняла я.
— Видела принцев? Всегда после их приезда выходит на охоту зверь. Убивает всех, кого увидит.
— Зверь?
— Тварь. Его никто не видел, потому что после встречи с ним всех находили убитыми, словно мясник над телами постарался… По слухам, зверь как-то связан с принцами…
— И всем плевать, что он убивает людей? У вас полиции нет?
Брем закрыл последний ящик и повернулся ко мне.
— Ты странно говоришь, наверное, ещё не пришла в себя. Да и разум ты потеряла, когда была ещё совсем малышкой… Вот, возьми.
Брем вытянул из вещевой сумки что-то, завёрнутое в чистую тряпку. Я взяла здоровой рукой.
— Тут немного хлеба и сала, на сегодня тебе хватит.
Голод, почувствовав рядом еду, тут же принялся с удвоенной силой терзать мой желудок болью. Я сунула вкусно пахнущее богатство внутрь своих тряпок — ещё отберёт кто-нибудь такой же гадкий, как шайка шелупони.
— Всё, пойдём, доведу до пепелища, — сказал Брем.
Можно, конечно, укорять Брема, что помог он мало, а мог бы и ночлег мне найти, но я давно поняла, что никто никому ничем не обязан. Даже, казалось, на вполне комфортной Земле каждый сам за себя… Так уж повелось, что если хочешь нормально жить, помоги себе сам…
Пепелище открылось резко: вроде только шли в удушающем смраде узкой улочки — и тут же огромный пустырь. Мне кажется, погорело тут больше десяти домов.
Гарью воняет до сих пор, хотя со времени пожара прошло немало времени. Обугленные остовы печей с дымоходами, возле которых собираются кучки бездомных, грея над огнём руки; кучи хлама, поросшие кустами и травой. Одинокие фигуры что-то тянут, везут в деревянных тележках, кучка босоногих ребятишек о чём-то спорят и пытаются драться. Этот пустырь был полон жизни, и… это теперь мой дом.
— Ну, бывай, Зельда, — неуверенно потоптался на месте Брем. — Пусть Азар поможет тебе.
Я кивнула Брему, наблюдая, как его широкая спина скрывается в узком проёме между уцелевшими домами. Проводила взглядом и только тогда позволила себе выдохнуть. Одиночество навалилось мгновенно, укутало тяжёлым одеялом так плотно, что стало тяжело дышать, хотелось завыть от безысходности.
Но слёзы — роскошь, которую я не могла себе позволить.
Пепелище жило своей жизнью. Я медленно брела вдоль края пустыря, вглядываясь в тёмные фигуры, копошащиеся у костров.
Кто-то варил похлёбку в закопченном котелке, кто-то просто сидел, уставившись в огонь пустым взглядом. На меня почти не обращали внимания — ещё одна потерянная душа среди отбросов общества.
— Эй, — окликнули меня, когда я проходила мимо груды камней. — Зейда?!
Из-за обгоревшей балки высунулась голова. Женщина лет сорока, с редкими седыми волосами и бельмом на глазу. Она сидела в небольшом углублении, выстланном тряпьём, и чистила какой-то корнеплод грязным ножом.
— Я… — я запнулась. — Я ищу место, где раньше ночевала.
— А-а-а… — женщина понимающе кивнула. — Мне ребятня уже сказала, что ты разум вернула, Зейда. Меня Кирья зовут, я тут смотрящая… — увидев мой непонимающий взгляд, она хохотнула, показывая отсутствие передних зубов. — За порядком я тут смотрю, чтобы стражи к нам не приходили, мзду для них собираю.
— Мзду? — я напряглась, надеюсь, про мешочек с деньгами ребятня не сказала…
Женщина отложила корнеплод и внимательно посмотрела на меня.