Страница 3 из 83
Я слишком глубоко ушла в свои мысли, мое сознание яростно отвергало действительность вокруг меня, и наверно поэтому я не услышала, как за спиной громко заржала лошадь, забряцало железо и раздались злые выкрики:
— Прочь с дороги! –раздался свист кнута, спину пронзила острая боль, но я уже наученная опытом рванула в сторону, споткнулась, покатилась по вонючему ручью, обдирая и без того больные руки.
—Акорово отродье! Моя кобыла чуть не сломала ногу об это чудище! — мужской голос был полон ярости и брезгливости.
— Брат мой, не стоит обращать внимание на мерзкую тварь, — второй голос был более спокойным и можно сказать равнодушным.
Я обтерла лицо рукавом и раскрыв глаза, рассматривала кавалькаду наездников.
Они были словно из другого мира. В этом сером убожестве они были как яркий мазок, который оставил небрежным жестом скучающий художник.
Красные попоны на резвых лошадях, такие же яркие плюмажи на головах. Животные закусывали удила, раздували ноздри, возмущаясь минутной задержкой.
Молодые лица наездников, красивые, хищные, неприятные, казалось, скажи им фас, и они накинутся на меня, как изголодавшиеся до крови бойцовые псы.
Впереди три главнюка, один с кнутом наверно он меня и огрел, жестокое волевое лицо, синие глаза, черные волосы, собранные в небрежный хвост, второй не такой яростный, но резкие черты лица не дадут усомниться, что нрав у него тоже не сахар.
Я постаралась не смотреть открыто, понимая, что интерес бродяжки может вызвать у этих господ желание втоптать меня в грязь, хотя куда уж хуже…
— Где живет колдунья, Спани, долго еще? – третий аристократ прикрывает нос белым кружевным платочком. Вот он отличался от первых двух, неуловимо, потому что все те же синие глаза и черные волосы, но лицо не такое волевое, да и нос он прикрывал от вони, тогда как первые два словно ее не замечали.
— Еще пару кругов Арни, не бойся, успеем до ночного бала, — остальные наездники из свиты заржали, как те самые лошади под седлом, видимо, зная что-то об Арни и, взяв резкий старт, унесли дальше по узкой улочке, обдавая меня приятными запахами духов.
Арни, медленно подъехал ко мне. Потом кинул прямо передо мной небольшой бархатный мешочек, который приятно звякнул.
— Купи себе еды, существо… — сказал он мне и не оглядываясь поскакал догонять товарищей.
Я медленно потянулась к мешочку, ещё не соображая, что это сейчас было. Контраст с убогим местом и проскакавшими мимо аристократами был очень сильным. Я не успела схватить мешочек, как чей-то дырявый сапог, связанный верёвкой, наступил на ладонь, сильно впечатав её в землю. Я застонала от боли. Пальцы хрустнули.
— Исчадье Акора, это наше, — прошипел рядом знакомый голос.
Меня пнули в щёку так, что я вскрикнула, когда голова встретилась с бревенчатой стеной. В глазах потемнело, поплыли разноцветные круги. Сквозь звон в ушах пробился мерзкий, довольный смех.
— Гляди, как подпрыгнула, — раздался гогот.
Я разлепила глаза, пытаясь сфокусировать зрение. Трое парней, молодые, тощие, злые. Глаза блестят, как у бешеных собак.
Старшему на вид лет двадцать, остальные младше. Шелупонь. Именно так их назвала старушка Синта.
— Ну что, страшилище, — главный подкинул на ладони бархатный мешочек, который кинул мне аристократ. — Думала, тебе такое богатство перепадёт? За какие такие заслуги?
Я молчала. Прижимала к груди руку и молчала. Зубы сжаты до скрежета, в голове пульсирует одна мысль: не провоцировать, не провоцировать, пережить.
— Ты чего молчишь? — второй, пониже ростом, пнул меня в бок. — Мы с тобой разговариваем, уродина!
— Может, старуха ошиблась? — хмыкнул третий, самый мелкий. — Она всегда молчала, даже когда мы её били.
— А вот и нет! — перебил главный.
Он присел передо мной на корточки, схватил за подбородок, выворачивая лицо к свету.
— Бабка Синта сказала, она заговорила. Разум к ней вернулся. Так что, образина, давай, поздоровайся с нами по-хорошему.
Я смотрела в его глаза. Пустые, жестокие глаза человека, которому было всё равно, разговариваю я или нет. Сейчас его мысли витали там, где он тратил монеты, которые забрал у меня.
— Чего молчишь? — в глазах всё-таки мелькнуло любопытство.
Я сплюнула кровь.
Затылок горел огнём, рука не слушалась, но внутри поднималась злая мысль, что если я буду продолжать вести себя как недалёкая, меня сломают, затопчут, убьют… Смерть… в такой ситуации, как эта… могла ли смерть быть лучшим решением?
Да ни за что! Чтобы эти твари жили дальше… Да, ситуация намного хуже, чем была на Земле, да, я теперь на самом дне. Но разве сидеть и страдать — это выход? За бездействие я когда-то корила мать… теперь сама сижу и боюсь вздохнуть. Если бездействует рука… нужно впиться в горло обидчикам зубами…
Не сломаете!
— Деньги отдай, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, язык не желал шевелиться.
На секунду отморозки замерли, видимо, не сразу до них дошло, что я чего-то требую.
— Ого! — главный расплылся в мерзкой ухмылке. — Слышали? Она требует!
— Щас мы тебя быстро отучим гонор показывать, — второй замахнулся ногой, целя в голову.
Я рванула в сторону. Кувырок через плечо, игнорируя боль во всём теле. Потом я вскочила и, прижимая раненую руку, выставила перед собой здоровую.
— Не подходите, — предупредила я.
Все трое громко заржали.
— Слышь, Дин, — главный толкнул своего приятеля. — Она нам угрожает! Калека вонючая!
— Сейчас мы тебя, уродина…
— А ну, стоять!
Сбоку раздался резкий, властный голос. Троица замерла, обернулась.
Из-за угла вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в простой, но крепкой одежде. Лицо обветренное, в шрамах, на поясе — тесак. Он смотрел на шайку так, будто видел перед собой тараканов.
— Дин, Карч, вы опять за своё? — спросил он. Голос спокойный, но от него веяло такой угрозой, что даже я поёжилась. — Я же предупреждал: ещё раз увижу — кишки через глотку вырву.
— Брем, ты… — замялся главный, который секунду назад чувствовал себя королём мира. — Ты не лезь не в своё дело. Это наша улица, мы тут…
— Тут? — мужчина шагнул вперёд, и троица отступила. — Тут моя кузня, щенки. Я здесь каждый день хожу. И видеть ваши рожи не хочу.
Он недоговорил, просто положил руку на тесак, и этого хватило.
— Пошли, — буркнул главный отступая. Но на прощание кинул на меня злой взгляд. — Это не последний наш разговор, страшилище. Ты теперь при уме, значит, будешь платить мзду за то, что ходишь по нашим улицам.