Страница 78 из 83
— Дервин, мой хороший, посмотри на меня, — заговорила я, всё ещё держа его лицо в ладонях. — Ты не должен был погибнуть в ту ночь. Не должен был. Именно поэтому не погиб. Всё произошло именно так, как должно было произойти, слышишь? Ты ни в чём не виноват, и я не хочу, чтобы ты умирал, — по моим щекам заструились слёзы, голос дрожал и срывался. — Я не хочу, чтобы ты умирал! Ты мне нужен, слышишь? Кто защитит меня от брата, когда выяснится правда?
— Он ничего тебе не сделает, — Дервин накрыл мои ладони своими и добавил: — Зато ты будешь свободна выбрать того, кого захочешь.
Хотелось назвать его дураком, но я сдержалась.
— Я выбрала тебя. Тебя. Соберись, Дервин. Это не конец. Я не согласна с таким раскладом! Ты сказал, что сделаешь, как я хочу — так вот! Делай! Я хочу, чтобы ты выжил. Ты мне очень нужен, — сбивчиво шептала я. — Ладно брат, а кто защитит меня от Моэры, когда она обо всём узнает? Она будет считать, что я тебя убила!..
— Мама так не подумает. Я с ней говорил. Она поймёт, что ты ни при чём.
— А если нет? — всхлипнула я, уже понимая, что он всё решил.
И где-то в глубине души Дервин прекрасно знал, что у жреца не получится ни снять проклятие, ни воскресить его.
Он порывисто обнял меня, прижал к себе и с нежностью прошептал на ухо:
— Прости, Лира.
Меня колотило так, что стучали зубы, и холодный ветер был ни при чём.
Жрец проговорил:
— Я, конечно, попробую снять проклятие, но оно же какое-то сложное… Это бы к ритуальщикам и проклятийникам. Мы-то только всякие бытовые проклятия снимаем. Ну знаете, какие одна девица на другую накладывает, если жениха не поделили.
— Дервин, хороший мой, может быть, ты знаешь какую-то особую схему? — с надеждой спросила я.
— Не знаю. Но мне кажется, что если суждено, то проклятие само как-то снимется. А если нет — то ничего страшного.
Словосочетание «ничего страшного» завязло на зубах кислым клеем, вызывая одновременно оскомину и ужас. Мне как раз-таки было очень страшно, не просто страшно — жутко до трясучки.
Жрец тем временем нарисовал простенький ритуальный круг и пригласил Дервина встать в него.
Я знала, что ничего не получится. Брен чего только не пробовал, ни один из жрецов не смог совладать с этим проклятием. Никто во всей Империи не смог! Оставалась одна надежда — что с Дервином выйдет как-то иначе, но вскоре стала понятна её тщетность.
Как бы ни старался жрец, ритуал обрывался, и с каждой попыткой мне становилось все страшнее, и ледяной ужас сковывал изнутри — спускался от замерзающего на ветру мокрого от слёз лица, сдавливал в холодных тисках горло, а потом проникал в грудь, к сердцу.
Как я могла так облажаться? Почему не увидела, что Дервин не в себе?
Плевать, что я его совсем не знала, должна была догадаться, ещё когда они с Валентайном заманили меня в маголёт!
Пока жрец пытался снять проклятие, я прокручивала в голове этапы психоза.
Сначала продромальный период и предвестники — тревожность, бессонница, снижение концентрации, ощущение неправильности, желание изолироваться. Проблема в том, что клиническая картина варьируется от пациента к пациенту, а бессонница и тревожность — абсолютно нормальная реакция после крушения маголёта и сильного ранения.
А затем наступает острая фаза. Обычно психоз хорошо видно, ведь обостряется акцентуация личности. Религиозность выливается в связанный с богами бред, агрессивность — во вспышки насилия, подозрительность превращается в паранойю, тревожность — в ожидание апокалипсиса.
А Дервин не агрессивен, не религиозен, не подозрителен и не тревожен.
Видимо, он справедлив, и поэтому это чувство сейчас обострилось до предела, а изменённое сознание нашло объяснение тому, что спасла его именно я.
В психозе каждая мелочь кажется невероятно значимой, а любое совпадение выглядит дополнительным подтверждением идей.
А ведь если бы Дервин попал на операционный стол к Уне, она бы такого не допустила. Может, отрезала бы ногу, как того требует протокол, а может, и нет, всё же она прекрасный врач. В любом случае она бы не забыла усыпить пациента, а потом не стала бы читать в его компании запретный журнал, зная, насколько он эмоционально уязвим. Она бы не позволила вспыхнуть чувствам, а если бы заметила их, то наверняка предприняла бы все усилия, чтобы разрушить симпатию, а не поддаваться ей.
И пациент был бы здоров.
Не наблюдал бы, как она часами собирает его кости, не делился бы с ней личными историями, не смотрел бы с обожанием, не похищал бы её и уже точно не решил бы умереть, лишь бы снять с неё проклятие.
От непомерного чувства стыда меня снова замутило.
Когда жрец отступил, разведя руками, я поняла: он не поможет.
— Дайте я попробую, — сипло проговорила я, выхватила у него кисточку с меркурой и начертила на светлом отполированном камне новый круг.
Схема была несложной, и я легко повторила её, а потом влила в знаки силу и обратилась к Гесте:
— Пожалуйста… умоляю… пожалуйста, сними это проклятие!
Но богиня заливала нас равнодушным светом, и ритуал не завершился — магия растаяла в знаках, и они остались на полу безжизненными кляксами.
— Лира, не стоит нервничать… — начал было Дервин, а я разрыдалась так, как последний раз плакала на похоронах родителей — взахлёб, заикаясь и размазывая по лицу сопли и слёзы.
Я ведь даже не могла упрекнуть его в том, что он меня обманул. Для начала — он не в себе. А потом — он, возможно, искренне верил в свои умозаключения, считая их последовательными и правильным. В психотическом бреду угнать маголёт и похитить понравившуюся девушку, чтобы снять с неё проклятие, — это прекрасные, логичные и на сто процентов оправданные поступки.
У меня был только один вариант — попытаться разжечь в нём желание вернуться, если он всё же шагнёт за грань.
— Дервин, послушай, — лихорадочно зашептала я. — Ты не должен умирать, это неправильно. Ты выжил не только для того, чтобы снять с меня проклятие, но чтобы быть со мной. Слышишь? Мы предназначены друг для друга! Подумай об этом! Как Десар и Кайра, как Адель и Кеммер, как… как Гвендолина и Ирвен. Это всё детали одной мозаики. Ты неправильно понял знаки богини. Слышишь?
Его взгляд стал чуть более осмысленным.
— Ты считаешь?
— Я считаю! — горячо закивала я.
— То есть ты меня тоже…