Страница 40 из 424
— Владыко суров, Матушка. Да только к тебе благоволит шибко. Не даром ты возлюбленная дщерь матери-церкви нашей. Тебя саму за святую считают.
— Ага, святая. Кровь лью словно водицу. Без церковного венчания с мужчиной дитё зачинаю, да блуду предаюсь. Прямо сама святая простота.
— То не нам об этом судить.
— А кому, Фрося?
— Богу и Пресвятой Богородице. Люду православному. Любят тебя на Москве то. Да и здесь вон, ливонцы то, особливо из простых, как на икону на тебя смотрят. А то, что дитё в грехе зачала, так люди простят это и не осудят. Ты же не просто так, а по любви большой, с Великим Государем Московским. Тем более, венчание всё равно будет. А грех, так кто без греха? Нет таких.
— Ты, я смотрю, Фрося, философ у меня.
— Не знаю я, кто такой философ. Но тебе, Матушка, виднее. Давай, я полотенцем вытру тебя на сухо.
— Давай.
Фрося заботливо вытерла меня. Потом помогла одеться в чистое бельё, которое заранее приготовила. Фрося как-то незаметно из медсестры, на которую я её взяла совсем ещё девчонкой и учила вместе с Дарёной, стала своего рода моим дворецким, как это не парадоксально звучит. Она заведовала моим гардеробом, оттеснив от него всех, кого можно. Заведовала моим питанием. Моей гигиеной. При этом ещё и помогала мне в госпитале, при проведении операций. Делала взвары и настои из лечебных трав, которым её научила Дарёна. Я настолько к ней привыкла, что даже не знаю, чтобы делала, исчезни сейчас она. Несмотря на свою молодость, привилегией Фроси было то, что она могла недовольно поворчать на меня. Для неё авторитетом была только я. На всех остальных, кроме моих сержант-дам и палатинов, смотрела подозрительно.
Когда я была одета, Фрося выглянула из шатра.
— Богдан! Поснедать неси.
Вскоре палатины принесли мне обед.
— Добрый день, Матушка. — Поздоровались они, поклонились.
— И вам тоже, добры-молодцы.
Фрося накрыла стол. Илья помог ей.
— Богдаша, где девицы мои? — Спросила старшего над палатинами.
— Известно где, в город ускакали. Всё им покрасоваться нужно. — Сказав это, Богдан взглянул на Фросю, недовольно смотрящую на него. — Фрося, ты чего вечно недовольная?
— А мне радоваться нужно? Сами на себя посмотрите. Али вы не красуетесь? Разоденутся, как петухи и ходят тут, грудь колесом, ноги бубликом. Скромнее надо быть, Богдан.
Богдан с Боженом скривились. Илья с Никифором тихо засмеялись. Айно флегматично смотрел на девушку.
— Матушка, — обратился ко мне Богдан, — чего она? Ведь девка молодая, а ворчит, как бабка старая и вечно всем недовольная. — Я пожала плечами. Богдан ухмыльнулся, взглянув на Фросю. — Фрось, знаешь почему ты недовольная вечно?
— И почему?
— Мужика тебе надо. Чтоб как отод… — Богдан не договорил. Парни засмеялись.
— Богдан! — Я осуждающе покачала головой.
— Чего? — Недовольно задала вопрос мой дворецкий в юбке старшему над палатинами.
— Ничего… Извини, Матушка. — Тут же поклонился мне. — Я же, Фрося, тебе добра желаю. Хочу, чтобы ты улыбалась чаще. А может я сгожусь тебе для ентого дела? Не, ну а что? Девка ты справная, да и я не последний. Посмотри, какой добрый молодец. Даже Матушка это отмечает.
Я усмехнулась, с интересом глядя на Фросю и Богдана. Остальные парни тихо посмеивались. Даже Айно улыбнулся.
— Для какого для ентого? Ты чего несёшь, Богдан? — Фрося покраснела. — Ты на себя в зеркало смотрел?
— А что не так?
— Да рожа у тебя, больше на татя лесного смахивает. Наглая и бесстыжая. — Парни засмеялись. Я тоже захохотала. Богдан довольно улыбался. — Что ты лыбишься? — Спросила Фрося, хотя у самой уголки рта стали разъезжаться в улыбке, хоть она и пыталась не допустить этого.
— Я давно подозревал, Фрось, что я люб тебе. Сознайся, влюбилась в меня?
— Ещё чего не хватало. — Возмутилась девушка, но при этом покраснела ещё больше. Посмотрела на меня. — Матушка, скажи ему, чтобы замолчал. Или я его по морде то наглой чем-нибудь перетяну.
— Богдан, хватит Фросю ставить в неудобное положение.
— А я, матушка, ещё вообще никак не ставлю… А что значит в неудобное?
— Это такой оборот речи, Богдаша. В неудобное, это значит, в данном случае, ты заставляешь Фросю смущаться, чувствовать себя не уютно. И если девушка тебе самому нравится, так лучше поухаживай за ней. Подарки ей начни дарить. Слова красивые говорить. Стихи ей почитай.
— Какие ещё стихи?
Я вновь усмехнулась. Взглянула на Фросю. Она совсем красная была.
— Ну вот, например, очень хорошие стихи:
Я вас любил: любовь ещё, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам Бог любимой быть другим.
В шатре стояла тишина. Парни смотрели на меня чуть ли не открыв рты. Фрося тоже глядела, широко раскрыв глаза.
— Ух ты, как баско сказано. — Выдохнул Илья. — Матушка, а можно записать это?
— Стихи?
— Стихи.
— Можно. Тебе зачем?.. Хочешь, Насте Рукавишниковой почитать их?
— Ну…
— Не стесняйся, Илья. Это хорошее дело. Как в Москву вернёмся, поженим вас. Хватит уже кругами ходить вокруг да около. И мне за Настю спокойней будет. — Посмотрела на Богдана. — Вот, Богдаша. Илья сразу понял, что нужно девушки говорить, какие слова. А у тебя всё одно, отодрать! Ай-яй-яй. — Покачала головой.
— Ну так, Матушка…
— Что, Матушка, Богдаша? Фрося только с виду такая. А в душе она очень ранимая. Понимать это нужно.
— Я понимаю. Мне тоже записать их можно?
— Запиши. И вообще, палатины, будем приобщаться к высокому искусству. А то грубияны вы у меня и неучи. А вы палатины мои.
— Правильно, Матушка. — Поддакнула мне Фрося. — Грубияны, это ещё ты, Матушка, их ещё пожалела, ласково назвала. Иногда хуже татей шатучих. Ни стыда, ни совести. Кроме Айно. Он один вежество имеет.
— А чего только он один? Айно молчун. Это что вежество? — Вступился за остальных палатинов Божен. — Да и этих, как их, стихов не знает.
— Вот поэтому, мальчики мои, сейчас возьмёте в канцелярии бумагу, перья, придёте сюда и запишите стихи, которые я вам надиктую. Выучите и будете рассказывать их мне вслух. С чувством рассказывать. Устроим литературный вечер. Надеюсь, как раз до вечера выучите.
Фрося, глядя на Богдана, злорадно ухмыльнулась. Парни были в ступоре.
— Матушка, помилуй. Что писать будем? — Заниматься правописанием для Богдана и Божена было муторным делом. Им лучше саблями помахать. А вот Илья заниматься любил. И почерк у него был лучше всех. Никиша учился на среднем уровне. Когда на четвёрку напишет, когда на тройку. Айно не проявлял эмоций. Если ему сказали садится и писать, он садился и писал. Действовал по принципу — сказали писать и заниматься грамотой, значит нужно заниматься, ибо хозяйке виднее, что делать.
— Да, Богдан, будем писать. Запишите стихи.
— Правильно, Матушка, всё делом займутся. — Поддакнула мне довольно Фрося и скорчила Богдану рожицу, показав язык. Ну прямо как дети. Парни ушли в канцелярию. Я спокойно поела. Потом рассадила их в шатре и диктовала стихи, которые помнила. Палатины усердно записывали. Богдан вырисовывал загогулины, даже кончик языка высунул от усердия. Наделал клякс, но записал. Записали «Я вас любил», потом «Я помню чудное мгновенье» Александра Сергеевича Пушкина. Второе стихотворенье понравилось всем особо. Фрося сидела тихо, слушала, как я надиктовывала его. Потом так же тихо сказала: