Страница 205 из 424
Был он бледный, как покойник, миль пардон,
Говорил он всю дорогу о Руси:
— Живы мы и, слава Богу, гран мерси.
— Извините, мсье полковник, чем стареть,
Может лучше за Россию умереть?
Ради чести и престижа, не шучу.
Он ответил:
— Что я, рыжий? Не хочу!
Я тоже засмеялась над её ужимками. Стала наигрывать на мандоле и подпевать подруге. Тоже слова вспомнила, хотя и не учила их, а только слушала песню, когда смотрела давно, в детстве этот советский боевик про Гражданскую войну:
Между прочим, сам Керенский за кордон,
Перебрался в платье женском, миль пардон,
Сбросив женскую одежду и корсет
Мне высказывал надежды тет-а-тет.
— Извините, мсье Керенский, чем стареть
Может лучше за Россию умереть?
Ради чести и престижа, не шучу.
Он смеется:
— Что я, рыжий? Не хочу!
Малышня уже во всю прыгала с нами. Даша пыталась копировать меня двигая задом. В итоге, не удержалась и шлёпнулась на попу.
Мы решили перебраться за кордон,
Чтобы жизнью наслаждаться, миль пардон,
Чтобы с ветреной кокеткой пить вино,
А с блондинкой иль с брюнеткой — всё равно.
Се траб ен, лучше, кстати, чем стареть,
У красавицы в объятьях умереть,
Надо к счастью быть поближе и к любви,
Не в России, так в Париже,
Се ля ви.
Обе с Ленкой смеялись. Фрося смотрела на нас, мало что поняв в песне, но тоже улыбалась.
К нам постучались. За дверью началась возня. Услышала недовольный голос Богдана:
— Чего вам?
— Богдан, мы к Матушке. Пусти нас. Матушка песни поёт! — Наезжала на палатина Агнеша.
— Богдан, пусти их. — Повысив голос велела ему. — Но сам не заглядывай.
В апартаменты зашли мои сержант-дамы, недовольно выговаривая Богдану и Никифору. Эти стояли на часах. Посмотрела на Елену:
— Знаешь, Лен. А мне оттуда песня одна очень нравится. — Стала наигрывать на мандоле:
Глухо спит война,
Полночь холодна,
Ветер гудит, как струна.
Сердце, не грусти,
Птица, прочь лети,
Пуля, вдали просвисти.
Сердце, не грусти,
Птица, прочь лети,
Пуля, вдали просвисти.
Лена, слушая меня, кивнула и стала наигрывать на губной гармошке. Я пела. Мои фрейлины и Фрося притихли, как и дети.
Много сотен дней,
Только храп коней,
Отблеск тревожных огней.
Горе и беда
Сгинут навсегда,
Плечи расправят года.
Я была уверена, что с той стороны двери, да и под окошками собирались немногочисленные слушатели, так как шариться по территории Кремля ближе к ночи было нельзя. Своего рода комендантский час начинал действовать. Но так как было очень тепло, то окошки в моих апартаментах были открыты.
Песней станем мы,
Сказкой станем мы,
Будем, как правда прямы.
Жили мы не зря,
Были как заря,
В небе победно горя.
Жили мы не зря,
Были как заря,
В небе победно горя.
Когда песня закончилась, Ленка, глядя на меня, сказала:
— Сань, это словно про нас с тобой.
— Почему про нас, Лена?
— А разве нет? Вот слова: «Песней станем мы, сказкой станем мы…». Через много лет, когда даже наши внуки уже состарятся, а нас самих уже не будет.
— Лен, это будет ещё не скоро. А сейчас какая мы с тобой песня, а уж тем более, сказка. Мы с тобой суровая реальность. И для некоторых не совсем приятная.
— Всё равно, Сань.
— Возможно, когда-нибудь и станем сказкой или легендой. А сейчас. — Я посмотрела на Костика, на Соню. Они не спали. Смотрели во все глаза на меня, как и старшие дети наши с Ленкой. Улыбаясь, я заиграла. Потом запела. Ленка показала мне большой палец и подхватила мелодию, на своей губной гармошке:
Ровный бег моей судьбы
Ночь, печаль и блеск души
Лунный свет и майский дождь
В небесах
Долгий век моей звезды
Сонный блеск земной росы