Страница 49 из 90
14
Настоящее
Я бесцельно бреду по бесконечным белым коридорам, перед глазами всё расплывается, а колени подкашиваются. Я заблудилась в каком-то лабиринте — моими единственными ориентирами служат звуки больничных мониторов и невнятные разговоры врачей.
И тут я снова это слышу. Стон.
Эти звуки принадлежат моему папе, я уверена. Они тихие, но в них столько боли, что они заставляют меня бежать по белым коридорам. Налево. Направо. Налево. Прямо. Я не могу понять, в правильном ли направлении двигаюсь, потому что новые звуки, доносящиеся от папы — полные отчаяния жалобные стоны — эхом отскакивают от стен, будто у них нет одного источника. Будто они раздаются отовсюду.
— Папа? — кричу я.
Эти звуки невыносимы. Словно ножи по ушам.
— Папа, скажи мне, где ты!
Я протягиваю руку, хватаясь за стену, чтобы удержать равновесие, но проваливаюсь сквозь штукатурку. Я кричу, резко выдергивая руку обратно. Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на пол на четвереньки. Я снова слышу его, на этот раз громче.
Ползи к нему, если придется.
Мои ладони отдергиваются от ледяного кафеля на полу. Почему он такой холодный? Я ползу быстрее.
— Мара, — умоляет он.
Завернув за очередной угол, я вижу приоткрытую маленькую дверь. Я ползу к ней, не обращая внимания на хруст под коленями. Пол подо мной превратился в лед. Наконец я добираюсь до его палаты, и мой взгляд утыкается в изножье папиной больничной койки. Его жалобные стоны стали какими-то детскими. Будто ему сейчас больше помогло бы утешение матери, а не мое. И всё же я ползу к нему.
Онемевшими руками я хватаюсь за поручень у его головы и приподнимаюсь, совершенно не чувствуя движений. Я нависаю над ним.
— Я здесь, пап, — говорю я, протягивая руки к его ладоням.
Он резко отстраняется от боли. Его жалобные стоны переходят в рыдания. Хрустальные сосульки свисают с кончиков его жестких волос. Его посиневшие губы распухли и потрескались, и я хочу отвернуться, но не могу. Точно так же, как проезжаешь мимо автомобильной аварии: боишься того, что можешь увидеть, но зрелище катастрофы всё равно манит тебя смотреть. По его рукам пробегают крупные мурашки, и я понимаю: если я быстро не согрею его, он умрет.
Я протягиваю к нему руки в последний раз, сжимая его ладони в своих. Он вскрикивает и, собрав последние силы, снова вырывается, и мое сердце ухает вниз.
Меня охватывает отчаяние.
— Почему ты не позволяешь мне помочь тебе?
— Ты не можешь мне помочь. — от его леденящих слов температура падает еще ниже, хотя вокруг и без того жуткий холод. — Ты холодная, Мара, — с болью говорит он. — Такая холодная, что онемела. Тебе нечего мне дать.
Я в ужасе смотрю на него. Не желая сдаваться, я хватаю его за руки и пытаюсь передать ему всё тепло, что есть в моем теле, но чем дольше я его держу, тем холоднее становится в комнате. Я передумываю, пытаюсь разжать пальцы, но не могу. Мои руки намертво сцепились на нем.
Он вскрикивает, когда из моих пальцев начинает сочиться иней, перебираясь на его тело, жадно впитывая его тепло. Я изо всех сил пытаюсь отдернуть руки, пока его плач становится всё громче.
— Прости! — кричу я. — Я пытаюсь отпустить! Прости меня!
Его тело сводит судорогой, и оно тут же обмякает. Маленькое белое облачко пара вырывается у него изо рта, когда он шепчет:
— Тебе нечего мне дать.
Я резко просыпаюсь, больно ударившись локтем о прикроватную лампу. Я ругаюсь и мысленно обещаю себе утром переставить её на комод. Я подношу руку к вороту ночной рубашки, оттягивая насквозь промокшую ткань от груди. Кошмары начались на прошлой неделе и с тех пор не прекращаются. Я и так почти не сплю, а теперь и те жалкие несколько часов, что мне удается выкроить, пошли прахом. Я променяла один кошмар на другой. Я до сих пор помню лицо Лоры, когда она сказала мне, что в состоянии здоровья моего папы появились «новые изменения». Это завуалированное ему становится хуже.
Даже если бы она мне не сказала, я бы и сама всё поняла по звукам, доносящимся из его комнаты. Хрипы слушать невыносимо, а его редкие стоны заставляют меня трусливо сбегать наверх.
Я протягиваю руку в темноте, нащупывая стакан воды, который всегда оставляю себе. Запрокинув голову в предвкушении спасения от сухости во рту, я недовольно кряхчу, понимая, что он пуст.
Я сползаю с кровати и обуваю самые мягкие тапочки — единственные, в которых можно пройти бесшумно и незаметно для Отсо. Расшатанные ступеньки не издают ни звука под моими ногами, и я мысленно посылаю благодарность Богу. На кухне кромешная тьма, но мне не нужен свет, чтобы найти дорогу к холодильнику. Я не архитектор этого дома, но могу безошибочно передвигаться по нему с закрытыми глазами: его планировка стала частью самого моего существа.
Я наполняю стакан до краев водой, мои руки подсвечены полоской света, сочащейся из приоткрытой дверцы холодильника. Два часа ночи, и дом окутан тишиной, которая кажется скорее тягостной, чем успокаивающей.
Я осторожно толкаю дверцу холодильника, закрывая её, и прохожу мимо папиной комнаты, когда слышу это.
Стон.
Я застываю на месте, скованная невидимыми цепями, которые не дают мне сбежать, как обычно, пока стоны продолжаются. Они тихие, но при этом эхом отдаются у меня в черепе, будто их усилили до ста двадцати децибел.
Помоги ему, помоги ему, помоги ему.
Я тянусь к дверной ручке, но застыла в нерешительности. Может, всему виной кошмары, страх или просто недосып, но я готова поклясться, что вижу, как облачко холодного воздуха заволакивает дверную ручку. Я резко отдергиваю руку и отступаю наверх. Пока я укладываюсь обратно в постель, весь этот сон постепенно превращается в размытое пятно в памяти, но одна мысль остается. Крупица правды, которая с неистовой силой переносится из моего подсознания в реальность, материализуясь и обретая собственные кости, плоть и черные, как чернила, когти.
Мне нечего ему дать.
Эмброуз не приходил в дом уже неделю. Я делаю вид, будто единственная причина, по которой я знаю точное количество дней, что мы не виделись, заключается в том, что риелтор звонила мне трижды, чтобы разузнать, как продвигается ремонт, но каждый день, когда мои руки погружаются в землю, я раздумываю, не пойти ли мне через дорогу и не проведать ли его.