Только мы вдвоем

— Кэт, знаешь, ты могла бы потусоваться сегодня с нами. Говорят, чтобы животное перестало ходить за тобой по пятам, нужно просто его игнорировать.

Все смеются, кроме Эмброуза, но его молчание ранит меня ничуть не меньше.

Саша прищуривается, глядя на меня.

— Потому что ты именно такое животное, Мара. Мышка. Ходишь за этой бедной девочкой хвостом, будто она бесплатный сыр в мышеловке.

Слезы готовы хлынуть из глаз, пока я буравлю взглядом затылок Эмброуза, и я знаю, что он это чувствует, потому что его спина становится прямой как струна. Неужели он рассказал друзьям, что называет меня мышкой? Неужели ласковое прозвище стало солью какой-то жестокой шутки для своих? Раньше я его обожала, но сейчас, из Сашиного рта, оно звучит искаженно и уродливо.

— Что случилось? — фыркает она. — Язык проглотила?

Шейла заходится хриплым смехом, словно никогда в жизни не слышала ничего смешнее. Даже Джексон посмеивается над этим ехидным каламбуром.

Кэт делает шаг вперед, задумчиво прижимая палец к подбородку.

— Знаешь, я уже слышала это раньше. Ну, про «игнорируй животное, если хочешь, чтобы оно ушло». Но это, должно быть, не работает, потому что я пытаюсь игнорировать тебя с самого первого дня нашего знакомства, Саша.

Лицо Саши становится белым как полотно.

— А если тебе интересно, что ты за животное, можешь спросить у кого угодно. Ты сука[2].

Саша и Шейла одновременно ахают, а Кэт хватает меня за руку и тащит к велосипеду. Она встает на мои подножки, и мы едва успеваем доехать до первого знака «Стоп», как обе заходимся в приступе смеха.

— Когда я умру, похороните меня с шоколадом.

Мы с Кэт сидим на бордюре у круглосуточного магазина, лакомясь еженедельными сладостями, которые покупаем на сэкономленные на обедах деньги. Я уже прикончила свой «Твикс», а вот Кэт смакует каждый кусочек своего огромного «Сникерса».

— Это я точно смогу устроить, — говорю я.

— Но только «Сникерс». Если ты решишь меня надуть и подкинешь какой-нибудь «КитКат», я вернусь с того света и буду преследовать тебя.

Я усмехаюсь.

— Я бы не посмела обманывать твоего призрака.

Она заглатывает кусок «Сникерса», и крошки падают ей на подбородок.

— А как бы ты хотела, чтобы всё было, когда ты умрешь? — бормочет она с набитым ртом.

Я хмурю брови.

— В каком смысле? Не думаю, что от меня тут много зависит.

— Ну, например, что ты хочешь надеть? Где хочешь быть похороненной? Под какую песню мы должны станцевать в твою честь?

Я тереблю шнурки, задумавшись.

— Не знаю. Я никогда об этом не думала. А ты?

Кэт весело фыркает.

— Еще бы. Я хочу быть в лавандовом платье. Как то, из «Величайшего приключения Холли». Хочу, чтобы меня похоронили под огромным деревом. Самым большим деревом на свете. Чтобы все могли прийти и отдохнуть подо мной, — говорит она, и на её лице появляется нежная улыбка. — О, а песня, без вариантов, — «Shake A Tail Feather».

Я смотрю на нее с широко открытыми глазами.

— С какой стати ты хочешь, чтобы эту песню включили на твоих похоронах?

— Потому что никто не сможет грустить под эту песню.

— Но Кэт… это же похороны. Они и должны быть грустными.

Она на секунду задумывается.

— Нет. — она качает головой. — Когда я умру, я не хочу, чтобы люди утопали в своей грусти. Я хочу, чтобы они вспоминали всё самое хорошее. Хочу, чтобы они помнили, что я дарила им смех. Заставляла их танцевать.

Прежде чем я успеваю возразить, Кэт запихивает обертку от «Сникерса» в карман и вскакивает прямо передо мной. Она стаскивает меня с бордюра и начинает крутить бедрами, приседая.

Я не могу сдержать хихиканье, вырывающееся из горла.

— Что ты делаешь?

— Я заставляю тебя танцевать! Вот такой ты меня и запомнишь!

Она продолжает тянуть меня за руки, мотая головой взад-вперед под несуществующую музыку. Будь на её месте кто-то другой, я бы сгорела со стыда. Но когда ты рядом с Кэт, её уверенность заражает тебя. Она будто закрывает тебя своей непоколебимостью, и ты за компанию тоже становишься смелее. Мы танцуем вместе прямо посреди парковки — неуклюже и без тени смущения. Люди, выходящие из магазина, провожают нас настороженными взглядами, но мы танцуем, пока ноги не заноют. А потом танцуем еще немного.

Мы не торопясь идем обратно в свой район. Я качу велосипед рядом, слишком уставшая, чтобы ехать на нем с Кэт сзади.

— Как думаешь, почему Эмброуз с ними тусуется? — шепчу я.

Мне не нужно ничего объяснять. Кэт всегда понимает ход моих мыслей.

Она вздыхает.

— Не знаю. Он в последнее время сам не свой. Постоянно злится.

Я задумываюсь об этом. Он и правда изменился, но я списывала это на то, что он перешел в старшую школу. Но Кэт знает Эмброуза как свои пять пальцев, и иногда кажется, будто это она здесь старшая.

— Не пойми меня неправильно, — продолжает она. — Он ведет себя как полный придурок. Но мне кажется, на нем висит какой-то тяжелый груз. Он просто не хочет говорить мне, что это. Мне даже немного его жаль.

Я пинаю камешек с дороги.

— Хотелось бы, чтобы всё вернулось к тому, как было раньше. Взрослеть — это отстой.

Кэт согласно угукает, и какое-то время мы идем молча.

— Кажется, мои родители разводятся.

Я застываю на месте.

— Что?

Она уже шмыгает носом, сдерживая слезы.

— Они постоянно ругаются. Думают, мы ничего не слышим, но стены-то тонкие. Я хочу спросить об этом маму, но, наверное, мне не хочется знать правду. По крайней мере, сейчас я могу притворяться, будто ничего не происходит.

Я слишком хорошо понимаю, о чем она, и мое сердце разрывается за неё. Мне хочется оградить Кэт от всего того ужаса, который развод приносит в семью.

— Мне кажется, именно поэтому Эмброуз так отдалился. Будто он знает то, чего не знаю я. Он со мной почти не разговаривает больше.

Её шмыганье перерастает в полноценное рыдание, и я бросаю велосипед прямо на землю, обнимая её. Я глажу её по спине.

— Мне так жаль, Кэт. Я даже не знаю, что сказать.

Она вытирает рукавом сопли под носом.

— Почему люди отказываются от тех, кого любят?

Её вопрос потрясает меня до глубины души.

— Я не знаю. Хотелось бы, чтобы ответ был, но я не уверена, что он вообще существует.

— Обещай мне кое-что.

— Всё что угодно.