Лимонад

Глава 14

Раскаяние: созерцать небеса и чувствовать ад.

Каким-то образом Анна заставила себя побрести обратно к дому. Кристофер шел следом в нескольких шагах позади. Она шла вперед, одна, глядя прямо перед собой. Было уже очень поздно, и солнце оставило на небе лишь несколько красных полос. Дорога была всё той же, такой знакомой в сумерках. Она ничуть не изменилась; она вовсе не казалась длинной и бесконечной, искаженной, словно галлюцинация в тумане. Вдалеке Анна увидела дом из красного кирпича. Местами стены выглядели удручающе и потемнели, зияя глубокими ранами. Но потребовалось бы совсем немного краски, чтобы снова сделать это место красивым. А может, и нет.

Она ускорила шаг. Дорога должна была рано или поздно закончиться. И даже шум шагов позади нее должен был прекратиться — тех шагов, что преследовали её так победоносно и гордо. Ей хотелось бы побежать, ведь её семья наверняка беспокоилась из-за её необычного опоздания. Ей хотелось побежать, но она не могла. Она не могла выглядеть беглянкой в глазах мужчины, который уверенно шагал позади нее без капли колебаний или сомнений. Нет, и она подняла голову выше.

Она добралась до въездной дороги, усаженной липами, и пошла по ней, прячась за деревьями. Сад был пустынен; она не пошла перед фасадом дома. Кто-то, вероятно, наблюдал из окна, ожидая её возвращения; нельзя было допустить, чтобы её увидели в таком состоянии. Дети бы испугались, а её отец…

Стараясь оставаться незамеченной, она пробралась на задний двор, чтобы войти через окно запертой комнаты — накрытой большими белыми простынями и оставленной собирать пыль и древоточцев, — которая гарантировала ей путь к отступлению, в основном для стратегических уклонений от назойливых посетителей, таких как этот раздражающий мистер Кларк некоторое время назад. Она остановилась перед окном, стараясь не смотреть на свое отражение в стекле, пораженная мыслью: «Неужели это действительно произошло? Но когда? Две недели назад? Или два года назад? Или даже двести?»

Она положила руки на окно и открыла его. Она не смотрела на свои окровавленные пальцы, на сломанные ногти, на свою неконтролируемую дрожь. Медленно она попыталась подтянуться, чтобы забраться внутрь, и казалось, будто бесчисленные осколки стекла режут её изнутри. Наконец ей удалось проникнуть в комнату, и она направилась к двери, по пути наткнувшись на стол. Белая простыня сдвинулась, обнажив сломанную полку под старым предметом мебели.

Анна приложила ухо к двери, затем открыла её и вышла в темный коридор этой неиспользуемой части дома.

— Анна! — крикнула Нора сзади, и её голос заставил Анну окаменеть. — Анна! Анна… — Голос Норы сорвался, затем превратился в шепот, похожий на писк заболевшего птенца. — Боже правый, Анна…

Она услышала, как старушка подбежала к ней. Она не могла пошевелиться, и Нора взяла её за руку и заставила повернуться к себе. Круглое и почти лишенное морщин лицо женщины дрожало, а двойной подбородок трясся, совершенно лишая её достоинства.

— Анна, о боже мой, — прошептала она. Затем она взяла её и за вторую руку. — Дитя мое, что с тобой случилось? Твое платье… — Она осеклась. Её рот был полуоткрыт, как будто она собиралась сказать что-то еще, добавить что-то еще. Но она ничего не сказала. Она не могла ничего сказать. Не могла, потому что ужас перед вопросом был слишком велик. Ей хотелось бы отрицать то, что она видела, и отрицать, что случилось нечто ужасное. Ей хотелось отрицать это, но её пухлое, неподвластное времени лицо внезапно постарело, и она не смогла произнести ни слова.

Анна попыталась сказать: «Я в порядке, ничего страшного», но изо рта не вырвалось ни звука. И в этой тишине она бросилась в короткие руки Норы, ища исцеления от ран, которые были гораздо больше, чем эта маленькая женщина.

— Анна, боже мой, Анна… — Крупные слезы покатились по лицу Норы, крупные слезы, бегущие по морщинкам и сухой коже. — Анна, что они с тобой сделали, моя малышка? Что…? — Не в силах подобрать слово, она замолчала. Ни единого слова, чтобы утешить плачущую малышку.

Так они и стояли, плача в объятиях друг друга. Нора начала скулить низким гортанным звуком, похожим на детский плач, исходящим из уставшего, разрушающегося тела. Словно боль, которая никогда не пройдет.

(Анна, что ты делаешь с этой пожилой женщиной? Может, ты хочешь разбить ей сердце?)

Уткнувшись головой в грудь Норы, Анна почувствовала внезапную панику. Волосы на её голове встали дыбом, и она не могла отдышаться, как если бы смотрела на то, как огонь сжигает всё, что ей дорого. Она выпрямилась и подняла голову. Она посмотрела на свою убитую горем Нору и рукой погладила её по голове; сквозь тонкие пушистые седые волосы проглядывала розовая кожа пальцев Анны.

— Не плачь, — пробормотала она, сдерживая собственные слезы. — Всё будет хорошо. Я… они ничего не узнают.

Она взяла её за руку и повела в нежилую комнату. Нора следовала за ней, как кукла, мотающаяся на ветру, — её быстрые, властные манеры исчезли перед внезапным осознанием беспомощности любви.

— Ох, Анна… нет… — всхлипнула она и снова начала безостановочно скулить где-то в глубине души.

— Нора, послушай меня. — Она взяла её за плечи, легонько встряхнув. — Ты мне нужна. Ты должна быть сильной. Ты скажешь всем, что я заболела — даже Люси. Хотя бы на несколько дней, пока я снова не буду выглядеть нормально.

Нора подняла руку и погладила её по лицу.

— Анна, Анна, кто… кто…? Я… я убью его, я…

— Нет, нет, — сказала она, качая головой, и сквозь царапины и пыль на её лице пробилась улыбка. — Послушай меня. Всё будет хорошо.

Но Нора не могла в это поверить. Она больше никогда не сможет в это поверить.

— Анна, нет…

— Он хочет жениться на мне, — произнесла она, и её рот дрогнул. — Никто ничего не узнает.

— Нет! — Нора поморщилась от боли, и весь ужас её восклицания вырвался наружу. — Нет, Анна, ты этого не заслуживаешь… Ты не выйдешь за него! Вместо этого я убью его, я…

— Нет… Нора… я не знаю… Я не знаю, что буду делать, — ответила она с измученным вздохом. — Пожалуйста, сейчас мне нужно только поспать. Я хочу спать, просто спать. — Она почувствовала, как слезы снова подступают к глазам, и затолкала их обратно внутрь. У нее еще будет время поплакать. — Всё образуется само собой, — заверила она наконец. — Обещаю.