Лимонад

Глава 4

За сладостью следует печаль.

«Если он еще раз спросит меня о лошадиных выставках, я сверну ему шею». Адресатом этой невысказанной, хотя и пугающей угрозы Кристофера был Джозеф, конюх в Рокфилде, который и не подозревал об опасности, которую так радостно на себя навлек.

— Вы отправляетесь на прогулку, мистер Девенпорт?

— Да.

— Сейчас я выведу вам этого красавца. — Джозефу было шестнадцать, и он отличался утомительной жизнерадостностью. Он обожал свою работу и, что было еще более непростительно, обожал о ней поболтать. — Я его уже хорошенько почистил.

Кристофер холодно кивнул, надеясь охладить энтузиазм парня. Но безуспешно.

— В поместье Апперфилд только что купили нового жеребца, мистер Девенпорт, и сразу же заметили, что его десны…

— Ясно.

Он вскочил на коня и поспешно ускакал. Он галопом помчался по аллее, но затем, сам того не осознавая, притормозил и оглянулся назад. Его поместье ярко вырисовывалось в лучах утреннего солнца; его прекрасное расположение, ухоженный сад и обширные угодья, способные похвастаться захватывающими дух видами, делали его мечтой любого джентльмена. «Но не привязывайся к нему слишком сильно, Мэтт», — посоветовал он кузену накануне. «Когда наша работа здесь будет закончена, мы все это продадим — ты же знаешь». У него не было намерений оставаться в деревне или становиться землевладельцем. Он прожил здесь едва ли день, а уже скучал по шуму и грязи Лондона. В Рокфилд-парке было слишком тихо.

Он медленно двинулся по дороге, ведущей в Кокстон. Ему потребовалось больше двенадцати лет, чтобы добраться сюда; теперь не было смысла торопиться. Вдалеке трудились несколько фермеров, и, возможно, они пели какую-то песню, но звук до его ушей не долетал.

Какая чертовски гнетущая тишина.

Он твердо решил обосноваться в Кокстоне, как только ему удалось в общих чертах выяснить прошлое своей матери. Не задайся он этой целью, он бы, наверное, стал юристом, как отец Мэттью, а не богатым финансистом и новоиспеченным землевладельцем. Или уехал бы куда-нибудь далеко — в Америку, Европу, Индию. Может быть, он позволил бы ветру нести его куда угодно, скитаясь по свету, не привязываясь ни к месту, ни к человеку.

Впереди дорогу преградила повозка, груженная соломой. Он объехал ее и двинулся дальше, прибавляя скорость.

Ему не пришлось выбирать, что делать в жизни. Его мать, висящая в комнате — с запахом ее испражнений и ее чудовищно распухшим лицом — сделала этот выбор за него.

Он пустил коня в галоп, пришпоривая его, чтобы мчаться быстрее ветра.

— Давай, красавец, но-о, — подгонял он его, подавшись вперед.

Он мало что помнил о Марте при ее жизни. В голове всплывало несколько незабываемых образов. Он помнил тот случай, когда какая-то старуха оскорбила ее у лотка с печеными яблоками. Тогда маленький Кристофер попытался увести ее за руку. «Нет, Крис, — сказала она ему. — Давай останемся здесь». Он также помнил, как однажды она прокричала, слегка покружившись в прохладный, но солнечный день: «Уже почти весна, Утенок! Скоро все наладится».

Эти хрупкие воспоминания воскрешали в памяти лишь жалкую часть того, кем была его мать. Она обладала детской кротостью, а ее неприступная красота притягивала восхищенные взгляды мужчин и женщин. Это была красота, которая испарилась в одно мгновение. Она исчезла в результате внезапного прыжка в грязной комнатушке борделя, красота, оставившая Криса задаваться одним и тем же вопросом снова и снова: «Почему? Почему, мамочка?»

Будучи ребенком, он никак не мог разузнать о ней. Он даже не знал, какой была его настоящая фамилия — Смит, говорила она, — и он не знал ни единого родственника или друга. Он остался в борделе, потому что был один на всем белом свете, и даже такое устройство казалось ему роскошью. «Тебе нельзя оставаться здесь… ты не должен здесь оставаться», — поначалу сказала ему Элиза. «А я уж точно не могу платить за то, чтобы тебя содержали где-то в другом месте. Другого выхода нет: либо отправляйся жить на улицу, либо в приют. А с таким хилым здоровьем, как у тебя, ты и месяца не протянешь». Услышав эти слова, Кристофер замолчал. По правде говоря, увидев холодное, безжизненное тело матери, он почти перестал разговаривать. Затем Элиза встала, села и снова встала. Выругавшись и проклиная Марту, она наконец сдалась. «Ладно, — ее тон сменился с гневного на обреченный, — пока что можешь остаться. Ты еще маленький, и они не будут тебя трогать. Но послушай: ты никогда, ни при каких обстоятельствах не должен попадаться на глаза джентльменам, которые сюда приходят. И держись подальше от Мадам. Старайся быть как можно менее заметным».

И он именно так и поступал. Он делал все, чтобы оставаться незаметным; вплоть до своей самой последней ночи в борделе он зарывался в свое убежище под лестницей. Там он спал в одиночестве, как и привык. В заведении было еще двое детей, Джордж и Кэтрин, но в свои девять и десять лет они уже сопровождали джентльменов в комнаты. Он же сворачивался калачиком за кучей старого тряпья, беспокоясь о нескольких бумагах, которые держал в руках. «Я хотел бы научиться читать, — думал он. — Может быть, я узнал бы что-то новое из этих писем». Собственно, переписка принадлежала его матери, а Элиза прочла ее и отдала ему через несколько дней после самоубийства Марты. В ней говорилось не так уж много. Всего там было семь писем, и все от некоего «Л.» — любовника его матери, — который подписывался только инициалом своего имени. Там не было ни фамилии, ни города, ни упоминания школ или магазинов, ни какой-либо другой информации, которая могла бы хотя бы помочь понять, откуда Марта родом. Там была даже тетрадь — в черной обложке, немного потрепанная, которую Кристофер иногда крепко прижимал к себе перед сном, — своего рода дневник, полный заметок, изречений, отрывков стихов и историй. Он был написан почерком его матери, но ничего не раскрывал о ее происхождении. Точнее, он раскрывал только то, что было важно для нее: ее душу, ее взгляд на мир. Но уж точно не ее прошлое, которое она стерла даже на бумаге.