Лимонад

Он держал руку на глазах, всхлипывая и втягивая воздух в самые глубины своей души. Секунды оттикали на часах в кабинете — они не остановились; ничто вокруг него не остановилось — но Кристофер не мог пошевелиться, застыв в этом времени, казавшемся бесконечным.

«О, мамочка. Я должен был умереть еще тогда. — Он поднял лицо к небу — к потолку — в позе, которая была так типична для него в солнечные дни, когда лучи солнца придавали ему сил. Теперь лишь слезы медленно текли вниз, увлажняя его кожу, шею, шейный платок. — Ты была права, мамочка. Ты всегда была права. А сегодня… сегодня я убил тебя… еще раз».

Он вытер лицо рукой, вытирая нос тыльной стороной ладони, словно вернувшийся к жизни ребенок внутри него. Сколько минут прошло? Десять? Сто? Но какое это теперь имело значение? Больше некуда было спешить, больше не было никакой цели. Он огляделся вокруг и посмотрел на этот кабинет, так похожий на его собственный, вплоть до запаха — смеси алкоголя, чернил и старых документов, а может, даже неуловимого аромата трубочного табака. Пистолет лежал у его ног, но он не стал его поднимать. Он поднял руки и уставился на свои ладони. Всё еще пораженный, всё еще неверящий. Эти его руки не дрожали, но даже они предали его.

Он опустил голову. Ссутулившись, он направился к двери. Он прошел по длинным коридорам и оказался снаружи, словно во сне, а затем сел в свой экипаж, даже не осознав, как он туда забрался. Он дернул поводья, и лошадь тронулась, унося его душу, словно жалкий Харон. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Его чувства больше не принадлежали ему. Шок для его тела стал физическим прежде, чем ментальным, и его прерывистое дыхание вводило его в оцепенение, пока сердце качало ровный поток неразумной, безумной крови.

В этом возбужденном состоянии он успокоился не сразу, а лишь очень медленно, мало-помалу, на свежем вечернем воздухе. Он ехал по пустынным дорогам, не узнавая их, взад-вперед, по кругу, без всякой логики. Ему бы хотелось, чтобы с ним был Базил; ему бы хотелось скакать под луной, прижавшись к Базилу, наперегонки с ночью — и, возможно, проигрывая, но вместе с ним.

«Что теперь?»

Лунный свет придавал миру холодную, мрачную бледность, а далекие звуки были непонятны и незнакомы. Ребенок бы испугался и стал искать место, где можно спрятаться — маленькое тайное место, где он мог бы дождаться успокаивающего света дня.

«Я уеду, как и планировал».

Какую катастрофу он устроил. Мало того, что он не убил отца, он еще и разорил большинство фермеров в округе.

«Терпение. Я уж точно не смогу расплатиться с ними всеми сам».

Сможет ли?

«Может быть. Может быть, я смогу им заплатить, но не отсюда. Я должен уехать. Если Мэттью вмешается, и Дэниел ему поможет, и я…»

Он осознал, что находится на пути к дому из красного кирпича. Он был почти у цели — возможно, менее чем в полумиле.

«Так будет правильно, — сказал он себе. — Анна заслуживает того, чтобы я с ней попрощался. По иронии судьбы, единственной, кто поплатился за мою нелепую месть, оказалась она».

Он проехал мимо дома с привидениями и добрался до аллеи с липами. Он медленно поехал по ней, остановив экипаж поодаль. Было очень поздно; Анна и дети наверняка уже спали.

Он вышел из экипажа и приблизился к дому. Кто-то, должно быть, не спал; в окне кухни горел свет. Он подошел к окну, остановившись сбоку, прижавшись спиной к стене, как вор или ребенок, играющий в прятки. Он заглянул внутрь, и его сердце сжалось от боли.

Его жена. Это была его жена.

Она сидела за столом, склонившись над куклой — той самой куклой, которую он сам же и разбил, и он с болью признался в этом. Анна держала в руке пинцет и аккуратно склеивала кусочки, отвалившиеся от этого фарфорового личика. В коробке на столе лежали разрозненные фрагменты того, что когда-то было целым. Большая часть работы, казалось, была закончена; остались только самые мелкие осколки, и Анна собирала их с любовной точностью. Она была серьезна и сосредоточенна, и что-то бормотала, едва шевеля губами. «Она разговаривает с куклой», — понял Кристофер, и на его губах появилась слабая улыбка.