Лимонад

— Я поистине насладился тем вечером в полной мере. — Его отец улыбнулся, и снова эта мягкость… Ах, эта мягкость. — Настолько, что два дня спустя я вернулся поискать ее, потому что, знаешь ли, мне захотелось повторения. Но когда я спросил о ней, мне сказали, что она там больше не работает, и никто не смог объяснить мне, как ее найти. — Он прищурился, посмотрел на него и попытался прочесть его мысли. Обнаженный ребенок перед своим отцом. — Но ведь шлюхи не прекращают работать, не так ли, сынок? Что с ней случилось?

(Что с ней случилось, Кристофер?)

— Она умерла?

Он ничего не ответил. Его хватка на пистолете стала крепче. Он вдавил дуло так глубоко в грудь отца, как только мог.

— Дай угадаю… она покончила с собой.

(Ты помнишь, что случилось с твоей матерью, Кристофер?)

Он никак не отреагировал. Даже не моргнул. Он бы не пошевелил и мускулом, даже если бы вся земля начала содрогаться. И всё же Леопольд кивнул, словно получил ответ.

— Ну разумеется, — пробормотал он. — Так я и думал. В конце концов, она всегда была неудачницей.

Кристофер прочистил горло, и это простое действие показалось ему самым трудным за всю его жизнь. Возможно, так оно и было.

— Я бы сказал, что мы действительно обсудили всё… папа, — произнес он безжизненно и устало, но наконец полный решимости положить конец этой истории. — Теперь я тебя убью.

Он уставился в глаза Леопольда, и они незаметно придвинулись ближе. Ствол пистолета еще сильнее вдавился в его плоть.

— Давай, стреляй, сынок.

Кристофер сглотнул слюну в пересохшем рту, сухом и шершавом, как земля в августе. Он снова подумал о своей матери, которая не была для Леопольда даже второй любовью, а лишь тысячной или миллионной. Его мать — она была ничем в глазах этого мира.

— Ну же, мальчик мой. Ты ведь не хочешь ждать, верно?

Рука Кристофера задрожала, и он посмотрел на нее так, словно она ему не принадлежала. «Мама, моя мама, моя израненная мама, моя убитая мама, я собираюсь отомстить за тебя».

— Нажимай на курок, ты, сын шлюхи.

Этот человек не опускал глаз. Он и только он уничтожил и убил мать Кристофера. Когда она взобралась на тот стул и просунула голову в ту петлю, Марта знала, что никто не будет по ней скучать; она знала, что никто не станет за нее мстить. «Но ты ошибалась, мамочка. — Кристофер до боли прикусил губу, чтобы отвлечься от боли, пронзающей грудь, желудок, голову и каждую клеточку его существа. — Ты хотела забрать меня с собой, но в конце концов моя жизнь послужит какой-то цели».

— Стреляй, сын мой. Отомсти за свою мать.

Да, время пришло. Убить его было правильно. Более того, это было необходимо. «Скоро весна, утёночек, — сказала ему Марта за несколько дней до самоубийства. — Скоро всё наладится».

Он приготовился выстрелить. Глаза его отца не дрогнули, грудь не вздымалась. Он стоял неподвижно и внимательно, с этой легкой, непостижимой и отстраненной улыбкой на лице.

Кристофер закрыл глаза, тихо выдохнул и медленно переместил палец на спусковой крючок. Он коснулся его, чувствуя под пальцем холодный металл. Вот он, готов, и правосудие ждало так много лет — слишком много лет. Его мать бросили в реку гнить в безымянной могиле, растерзанную при жизни и после смерти. Он не мог убить ее во второй раз: он должен был выстрелить.

Холодный пот выступил на его лбу и на коже. Леопольд молчал. В его глазах пылал тот самый необъяснимый блеск, который убил Марту.

(Ты должен это сделать, Кристофер.)

Он ослабил хватку на оружии, и его рука показалась ему невыносимо тяжелой. Что он делал? Почему он не нажимает на этот гребаный курок?

«Боже мой».

Его сердце бешено колотилось, но почему? А в его пальце — в его правосудии — оставалось всё меньше и меньше силы.

«Боже мой».

Пот заливал глаза, холод покрывал кожу. И сердце, и дыхание. И его ускользающие эмоции, разрушительные и агрессивные, струящиеся по его венам — крови сына шлюхи.

(Стреляй, Кристофер. Стреляй. Стреляй! Стреляй!)

«Я не могу этого сделать».

Он всё еще смотрел на своего отца, а отец всё еще смотрел на него. И он молча признался себе, что не может застрелить этого человека. Он был в отчаянии, но больше всего он был поражен — поражен тем, что нашел монстра под своей кроватью. Он не верил в него; а потом столкнулся с ним. Он чувствовал страх, конечно, и муку. Но больше всего — изумление, потому что этот монстр существовал, и он настиг его.

«Я не могу этого сделать».

Пять коротких слов, настолько коротких, что их словно и не было. И всё же они прозвучали — забавно, не так ли? — пять маленьких слов, и всё было кончено.

«Прости меня, мамочка».

Он опустил руку. Тяжелую, лишенную гнева и жизни. Со своим бесполезным грузом его рука беззвучно упала вдоль туловища, и пистолет отягощал ладонь. Его плечи поникли. Он стал ниже, худее, меньше, чем когда-либо чувствовал себя за последние десятилетия.

(Отдохни, Кристофер. Теперь всё кончено.)

Он склонил голову, и влажный жар заполнил его глаза. Он не осознал этого сразу, даже когда слезы начали катиться по его щекам. И всё же это был незабываемый ритуал, хотя им он был почти забыт. Древний и вечный ритуал.

Прошла минута, затем вторая.

Затем Леопольд положил руку на голову Кристофера и притянул его к себе. Их виски соприкоснулись.

— Ты думал, что это будет легко, сын мой? — спросил он нежным шепотом. — Ты думал, что легко посмотреть человеку в лицо и убить его? — Его пальцы слегка пошевелились на опущенной голове Кристофера, с намеком на ласку, которую отец дарит пятилетнему ребенку.

Кристофер не ответил и закрыл глаза рукой. Пистолет выпал из его другой руки и с глухим стуком приземлился на ковер кабинета. Он плакал без единого звука.

Несколько мгновений спустя Леопольд наконец убрал руку и сделал шаг назад.

— Что ж, — произнес он без всяких эмоций. Теперь в его голосе звучал только холод. Игра была окончена раз и навсегда. — Если больше ничего нет, Кристофер, то у меня сейчас есть кое-какие дела. — Он отвернулся от него и подошел к двери. В его шагах сквозила спокойная поступь победителя. Он невозмутимо повернул ключ и открыл дверь. Звук его шагов затихал по мере того, как он удалялся по пустому коридору.

Кристофер не поднимал глаз. Впервые за много лет его глаза жгли непрошеные слезы, которые катились по лицу и ласкали кожу. Это вернуло его к тому самому неизбежному моменту, которого он страшился больше всего.

Моменту, когда ему пришлось встретиться с самим собой.