Лимонад

Бросить всё — вот что сказал его кузен. Он посмотрел на стакан между своими пальцами и подумал о той волевой девушке, которой была его мать — о той девушке, что чувствовала потребность неизгладимо запечатлеть свое мнение на страницах книги, но в день, когда покончила с собой, не оставила даже записки. «Ты не оставила и пары строк, мама, — подумал он, подняв глаза на траву в парке. — Тебе больше нечего было сказать».

— Всё идет по плану, Мэтт, — сказал он, прерывая его болтовню. — Мой отец, — глаза его кузена расширились, — мой отец сегодня сделает свой последний взнос в пирамиду.

«И через несколько дней всё будет кончено, и он поймет, что у него больше ничего нет». Он обнаружит, что его долги — по большей части перед Кристофером, осознанно или нет — достигли таких размеров, что упекут его в тюрьму. Он обнаружит, что его земли, уже давно заложенные-перезаложенные, ему больше не принадлежат. И он обнаружит, что пирамида, в которую он вложил все свои надежды и все свои деньги, рухнула. А вместе с ней и он сам. «И тогда никто не усомнится в причинах его самоубийства. — Он покрутил стакан в пальцах, игнорируя назойливый голос кузена. — А потом я исчезну. Возможно, инсценирую собственную смерть, и Анна станет богатой вдовой — и свободной, как она того хочет».

— Ты, должно быть, шутишь, — сказал Мэттью. Этот проклятый тон никуда не делся. Ради бога, он может оставить его в покое? — Разве ты не перенес встречу?

— Не смог.

— Но ты не можешь пойти сегодня, — рассудительно заметил Мэттью. — Сегодня похороны твоего тестя.

Кристофер пожал плечами.

— У меня нет выбора.

— У тебя нет выбора? — ахнул Мэттью от шока, и по другой причине — из-за своего обычного невыносимого морализаторства. — Да что ты за человек, Кристофер? Джеймс Чемпион принял тебя в своем доме как сына.

Да, Джеймс Чемпион. Этот жалкий человек — неудачник как отец, неудачник как землевладелец. Настолько одурманенный, что годами взваливал всё на плечи Анны, пока сам запирался в своем мирке крошечных урожаев, в своем деревенском мирке, не интересуясь будущим своих четверых детей.

Он вспомнил его — короткие каштановые волосы, тронутые сединой; морщины и обвисшие веки; впалые глаза с вечными темными кругами; тягучий голос и искривленный рот, и каждая произнесенная им фраза причиняла боль — либо ему самому, либо тому, кому не повезло ее услышать. «Что ты… что ты думаешь об этих семенах, Кристофер?» — спросил он его меньше месяца назад, когда они с Энтони сажали шпинат в огороде за домом.

«Очень хорошие, мистер Чемпион», — ответил он, потный под палящим солнцем.

Он поднял взгляд от земли, где, засучив рукава, засыпал лунки, тщательно выкопанные и идеально выровненные Энтони.

Джеймс сидел в тени ближайшего дерева и попытался встать, чтобы своими глазами увидеть работу, которая так его заботила. У него ничего не вышло, и он тяжело опустился обратно. С грустью и осознанием в усталых глазах он наблюдал за тем, как его зять и сын безошибочно заканчивают грядку.

Кристофер вспомнил тепло солнца на своих голых руках. Вспомнил сосредоточенность Энтони, преисполненного решимости угодить отцу. Вспомнил пот и свою усталость в конце того дня. Вспомнил тестя, сидящего в угасающем дневном свете.

— Ты пойдешь на похороны вместо меня, — сказал он Мэттью. — Придумай какую-нибудь отговорку. А теперь убирайся, или я тебя вышвырну.

Трое одетых в черное детей шли к церкви; в лучах полуденного солнца это зрелище казалось странным и неестественным. Анна провела их в темное здание, и вся семья села на переднюю скамью.

— Я есмь воскресение и жизнь, говорит Господь, — начал преподобный Грэм. — Верующий в Меня, если и умрет, оживет.

Энтони спешно вернулся из Лондона три дня назад. Его лицо было сдержанным, серьезным, и он не плакал.

— А хотя бы после кожи моей черви и разрушат это тело, но во плоти моей…

Анна вспомнила отца, его последние вздохи и то, как он смотрел на нее, уже не узнавая.

— Ибо мы ничего не принесли в мир, и явно, что ничего не можем вынести из него.

Грейс выглядела очень странно из-за бледности; ее кудряшки освещали лицо, а выражение сменялось то скорбью, то непониманием — ведь что в четыре года можно знать о смерти?

— Подлинно, человек ходит подобно призраку; напрасно они суетятся, собирают богатства и не знают, кому они достанутся.

В этот трудный час вокруг семьи Чемпионов собрались друзья. Люси была рядом с ними; пришла даже миссис Эдвардс. Мистер Гутман был серьезен, как и сэр Колин. Мистер Кларк, несмотря на ту скудную любезность, которую Анна всегда ему выказывала, тоже пришел. Была здесь и Розмари — а также несколько друзей ее мужа, — но большинство людей не пришли, словно понимая, что нет смысла улыбаться ей, этой скучной и мрачной девушке. Нора была поблизости, она плакала тихими детскими всхлипами. Голова Мэттью была опущена, лицо напряжено. В церкви собралась небольшая толпа, чтобы проститься с этим маленьким человеком, который в последние годы своей жизни жил почти впустую. В молодости, как и у всех, у него были большие мечты; потом он удовольствовался счастливой семейной жизнью, а затем заболел. Анна думала, что он начал отгораживаться от мира еще до того, как болезнь стала давать о себе знать — в тот самый миг, когда потерял жену.

— Дни человека — как трава; как цвет полевой, так он цветет. Поутру цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает…

Тяжелая церковная дверь распахнулась с неизбежным шумом. На мгновение дневной свет ворвался в темный интерьер, и Анне показалось, что всё это — лишь сон: смерть ее отца и прощание с ним. Вошел Дэниел — вероятно, он спешил сюда, так как только что вернулся из Лондона — и бесшумно прикрыл за собой дверь.

— То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет…

«А как же твои семена, папа? Твои помидоры, твоя клубника? — задалась вопросом Анна, и горестное осознание проникло в ее сердце: — Больше никогда я не поем ничего столь же вкусного».

— Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?

Путь от церкви до кладбища был долгим. Наконец они прибыли; место было зеленым и лесистым, день выдался теплым, а природа пела. Они оказались перед открытой могилой, ожидавшей останков их отца.

— Человек рождается и распускается, как цветок; как мимолетная тень, он быстро исчезает.