Лимонад

— Анна, как долго… как же долго я мечтал о тебе, — прошептал он, продолжая целовать ее, опускаясь все ниже, к ее пупку, и он вылизывал ее кожу, дразня безжалостной нежностью, разжигая ее жар и вызывая стоны. «О, Мэгги, — подумала она, пока влажные ласки ее мужа непристойно отдавались эхом. — Мэгги, прости меня».

Кристофер согнул ее колени, приподняв их. Словно сдавшись, она потакала ему. Это было послушание, ничего, кроме послушания. Она позволила ему раздвинуть ее ноги шире и прижаться губами к ее бедру. Хотя она и встревожилась, когда почувствовала, как что-то — палец — скользнуло внутрь, оно было встречено сладостью горячей реки.

— Крис? — позвала она, задыхаясь.

— Все хорошо, все хорошо, любовь моя…

Кристофер медленно облизывал внутреннюю сторону ее бедра, а затем спустился ниже. Куда? Туда, где он прикасался к ней, ломая все ее сопротивление? Она совершенно потеряла счет времени и границам. Пять минут превратились в пятьдесят, она понимала это, но не могла протестовать, больше не могла. Напряжение в ее теле, ее горячее дыхание, ее вздохи — все в ней откликалось естественно, в идеальном ритме с его поцелуями и прикосновениями. Она стонала с закрытыми глазами. Ей не хотелось открывать их — ласки были такими сладкими; поцелуи были такими сладкими. Ей не хотелось знать, почему его голова очутилась там внизу. Она не хотела знать, где его губы…

Она потрясенно распахнула глаза.

— Нет! — Она протянула руку, схватила его за волосы и сильно потянула, но он не шелохнулся. Его язык проложил себе путь в ее влажную, скандальную ложбинку, и он медленно ее облизывал. Он вылизывал ее там, где хранились все ее секреты…

— Нет, только не это, Крис, пожалуйста!

Он пил ее нектар, ее непристойный, горячий нектар. Он ласкал ее там, где она была готова взорваться, чтобы заставить ее взорваться, заставить ее взорваться… в его рту.

— Кристофер, нет! — Она снова потянула его, задыхаясь от мольбы, дрожа, и, наконец, он вернулся к ее пупку, прекратив эту непристойность. Ее живот тяжело вздымался, как и грудь. Все в ней было напряжено, просило, умоляло.

— Нет, нет!.. — Но что же она за женщина? Что вообще происходит? — Это аморально, не надо…

Кристофер тихо рассмеялся.

— Ох, Анна, — произнес он, уткнувшись лбом в ее живот. — Нет ничего более морального.

— Не смейтесь, — взмолилась она. — Не надо…

«Не смейся надо мной. Не суди меня, Крис». И она чувствовала страх, но теперь он был другим, не так ли? Она больше не боялась доставить ему удовольствие. Она боялась не доставить ему удовольствия. Сейчас она хотела, чтобы он был на ее губах; сейчас она хотела, чтобы он целовал ее с нежностью и страстью; сейчас она хотела — да, она хотела его, — хотя он, возможно, считал ее порочной женщиной. Ей не хватало смелости притянуть его к своим губам, позвать его, умолять его, и она оставалась в агонии, чувствуя себя немного грязной и немного прекрасной, в то время как его палец — часть его самого — находился внутри ее тела, и ее тело радостно принимало его.

— Я не смеюсь над тобой, глупышка. — Кристофер вернулся к ее груди и поцеловал ее, с собственничеством в каждом жесте, со сладкой агрессией в каждом движении. — Это мое право, — сказал он ей. И побежденная Анна зарылась пальцами в его волосы, наблюдая, как он склоняется над ней. Она смотрела, как он завладевает всем, что принадлежит ей. Широко раздвинув ноги, обнаженная под его телом, она позволяла ему делать что угодно — она это знала. Он сломил ее. И все же… и все же то, что отражалось на его лице, не было самодовольной насмешкой победителя. Нет, он словно растворился, растворился в ней и был счастлив — непосредственным счастьем; естественным, инстинктивным счастьем. И когда его губы снова коснулись ее губ, Анна встретила его с таким же счастьем, пальцами вплетаясь в его волосы, она крепко прижала его к себе, целуя его с необузданной страстью и, впервые, добровольно.

— Как же ты меня мучила, Анна, как же… — прошептал он. — Неужели ты действительно не понимала, любовь моя?

Он ускорил ритм своих поглаживаний, словно наказывая ее, и Анна потерялась, цепляясь за его тело. Тот жар, который он отнял у нее в траве, возвращался — это было неизбежно; тот жар, о котором она не могла думать без боли и стыда. «А стыд: вернется ли и он?» — подумала она с последним проблеском ясности. Она почувствовала, как муж ввел в нее еще один палец, и она больше не могла думать о том, было ли это плохо или неправильно, была ли неправа она сама. Рано или поздно муж попросит стать ее мужем по-настоящему, войти в нее, как это сделала сейчас его рука. Может быть, даже на следующую ночь. Но сейчас она не могла об этом беспокоиться; не сейчас, когда он был так нежен; не сейчас, когда ее тело сотрясал озноб; не сейчас, когда она так, так сильно хотела, чтобы он был рядом.

— Тебе ведь не больно, правда, любовь моя?

Анна покачала головой. Закрыв глаза и тяжело дыша, она прижалась лоном к его руке, забыв о чести, забыв о морали. Кристофер освободил ту жестокую часть своего тела, и она почувствовала, как она твердо прижалась к ее приподнятому бедру. Она напряглась и пришла в себя.

— Нет, Кристофер! Ты клялся!

— Я просто хочу… просто коснуться тебя… — Он повернулся, накрыв ее губы своими. — Я не войду, Анна, милая.

— Крис, не надо…

— Тс-с…

Он целовал ее, и его коварное достоинство терлось о ее ноги, но его пальцы продолжали погружаться в нее — то выходя, то входя — плавным, но волнующим движением. Снова наружу, потом внутрь, потом…

— Крис?

Он едва проник в нее — возможно, на полдюйма.

— Это моя рука, любовь моя.

Но разве его руки не касались ее сосков, нежно поглаживая их?

— Кристофер?..

— Не… не волнуйся… я клялся…

И что же тогда он медленно вводит в нее… на дюйм?..

— О… Крис… что?..

Он уткнулся головой в ее плечо, крепко сжимая ее в объятиях, а затем поднял голову, нашел ее губы и со стоном поцеловал. Он медленно продвинулся вперед, удерживая ее колени приподнятыми. Он дал ей время привыкнуть к вторжению, двигаясь медленно, дрожа от усилий взять себя под контроль. Анна ответила на его поцелуй, прижалась к нему и приняла его. В ее сокровенное место в конце концов проник отнюдь не палец — она знала, что это было и как глубоко оно могло войти.

— Ох, Анна… теперь ты моя жена… ты моя жена…

Он заполнил ее — ее муж, который одурачил ее и вошел в нее.