Господин прокурор

Глава 22. Справедливость

Три месяца спустя

Самая приятная часть пробуждения – ощущать на себе его запах. Сандала и трав, чего-то терпко мужского, единственного в своем роде и сочетании. Словно верхний слой ее кожи впитал порами эти аккорды аромата, как бумага смиренно принимала прокурорскую алую печать. Ощущение принадлежности смыла вода в душевой, и, чтобы продлить его хоть немного, Пейдж накинула на чистое тело мужскую белую рубашку, взятую с изголовья его кровати, – именно туда Киллиан вчера ее зашвырнул, торопясь и смешно путаясь в узле галстука.

Хлопковая ткань заканчивалась на неприличном уровне выше середины бедра, а пуговиц она застегнула только половину, оставляя вид на ложбинку груди. Где-то там стыдливо краснел крохотный след ночи. Его отметина. Он часто оставлял их, словно подсознательно все еще ждал, что однажды она решит уйти.

Но ведь не ушла же за эти три месяца. Не ушла, когда он заново учился глотать и выкашливал еду в подставленное ведро. Не ушла, когда с его лица сняли швы и стало очевидно, что прежним и гладким оно точно не будет, а левая его половина навсегда искажена выпуклой бороздой шрама от носа до скулы. Не ушла, когда начались приступы эпилепсии и судороги. Когда он сам не замечал, что во сне сжимал ее руку до синяков, хватаясь, словно за последний якорь.

Его спасла работа. Наверное, если бы не дело судьи Уэстбери, разум Киллиана так и угас бы в тиранящей его контузии: болях, страхах, рефлексах закрыться от мира. Но приходилось думать. Собирать каждую крохотную улику, по песчинке восстанавливая всю картину событий, все мотивы и следствия. Больничная палата долго была его кабинетом, а Пейдж – голосом и ногами за пределами госпиталя. Инспектор Уайт стал грубой силой и проводил аресты и допросы, а мистер Томпсон курировал дело свыше, не давая вмешаться никаким влиятельным друзьям подозреваемых. По его словам, оказалась «задета честь правительства», и негласная поддержка премьер-министра защитила дело от любых чужих грубых лап, кроме раненого коронного обвинителя.

Сегодня все закончится. Процесс уже слишком затянулся, заседания шли третий день. На высококлассных адвокатов не поскупились ни Лига, ни бывший судья, который даже не пытался ничего отрицать при аресте и, казалось, молча гордился результатом – сгинувшей мафией. Убедить присяжных, что зло тут именно Уэстбери, дорвавшийся до власти и потерявший границы, а не покойный Лео Соланес, было задачей не из простых.

Как бы безупречно ни выступал в суде Киллиан, как бы красочно и глумливо ни описывал вчера Нил-Азазель процесс разделки еще живого Джулио Сервантеса на куски, напрочь шокировав присяжных, Пейдж всеми фибрами души ощущала стресс своего прокурора. Самая большая беда оказалась в дыре закона: грехи рабов списывались на их хозяев, снимая ответственность и с самого Нила с его братцем-дуболомом, и с Барса, и с Гилмора. Доказать, что зверствовать им никто не приказывал, а значительная часть крови пролита ради их личного удовольствия, – вот что стало задачей повышенной сложности.

Пейдж знала, что Киллиан не спал примерно с пяти часов, когда покинул их кровать с первыми лучами августовского солнца. И что наверняка уже не раз переписал свою заключительную речь, в которой яро требовал виселицы для всех ублюдков, устроивших кровавую резню в Энфорте. С его хрупким, только восстановленным здоровьем такие нагрузки противопоказаны не меньше, чем кофеин.

Для того и рубашка на голое тело. Мадам Морель как раз удачно взяла пару выходных и уехала погостить к подруге. Так что можно и в таком виде спуститься на первый этаж, не боясь встретить кого-то, кроме развалившегося в кресле гостиной Томаса. Кот за лето значительно подрос, разжирел и обнаглел, особенно когда хозяин обзавелся привычкой читать газету, пока общий любимец нежился у него на коленях.

Пейдж остановилась в арке и зевнула, прислонившись к стене. Отличный вышел наблюдательный пункт: отсюда замечательно просматривался письменный стол у третьего окна и сидевший за ним Киллиан. Так и оставшись с ночи в темно-синей пижаме, он не отрывался от лежавшего перед ним листа бумаги, что-то записал и тут же перечеркнул новое слово. Его темные глаза за круглыми очками сосредоточенно сверкали.

У Пейдж сладко потянуло в груди: видя своего прокурора за работой, она всегда невольно вспоминала первый день в качестве его помощницы. Как он впервые глянул на нее поверх линз с повелительно-строгим «мисс Эванс». Как безупречно сидел на его плечах китель с гербами, и как он лихо обыграл в суде Эдди Верджина – в последний раз, пусть об этом тогда и не знал.

Его в целом не слишком тронула новость о том, что Лига решила избавиться от двуличного адвокатишки, – разве что добавились пункты в дело. Непростые пункты: бумеранг судьбы отлетел в Эдди с такой силой, что кусков от него осталось меньше, чем от несчастного Сервантеса.

– Так и не выходит речь? – спросила Пейдж, привлекая к себе внимание.

Она привыкла всегда говорить чуть громче обычного, потому как на левое ухо Киллиан остался глухим. Он вскинул голову, и его лицо моментально просветлело из мрачной задумчивости в яркое, как бьющие в окна лучи, восхищение.

– Уже встала? А я только собирался сварить тебе кофе.

Потеплевший взгляд скользнул по ее фигуре, задержался на едва прикрытых бедрах, и у Киллиана вырвался судорожный вздох. Пейдж улыбнулась его реакции, этим затанцевавшим в его глазах фокстрот бесенятам. Тряхнула волосами, рассыпав по плечам кудряшки, и лениво-неспешно пошла к нему, ступая босыми пятками по ковру.

– Может быть, я смогу помочь продолжить? На чем у тебя не сходится? – деловито поинтересовалась она, обходя стол, на котором с краю примостился поднос с чашкой из-под чая, крошками от тостов и вазочкой едва тронутой ежевики.

– На… на моменте с Нилом. – Киллиан прочистил горло и вернулся к бумаге перед собой. – Да, Саманта дает отличные показания, вдобавок помогая связать все убийства с отъездами Уэстбери и его давней ненавистью и к мафии, и к аристократии. Но мне нужно одной фразой убедить присяжных, что Нил тоже должен болтаться в петле, а не ссылаться на приказ и контракт.

– Думаешь, вчера, когда он так залихватски рассказывал о разделке бедняги Сервантеса, хоть кто-то не увидел, что он настоящий маньяк?

Пейдж вздрогнула, вспомнив, как Нил смаковал подробности и как его рассмешил обморок особо чувствительной присяжной.