Людское зло со всех сторон
Вело осаду Ангората.
И сотни, тысячи ворон
Глодали все, что смертью взято.
Исчезли тысячи людей,
Деревья в чащах, стены, храмы.
И мириадами огней
В те дни горел костер Нанданы.
Четыре долгие годины
Держался Остров снов и чар,
Четыре грозные годины
Держал осаду Мельхасар.
Четыре смены лет и зим
Иллана Сирин в кровь, устало,
До первых проблесков седин
Врагов Всесильной проклинала.
И, наконец явив исход
Стоянья долгого, как небо,
Богиня-Тьма своей рукой
Жрецам направила победу.
Тогда жрецы, что всех умней,
Совет держали о грядущем,
И с уст Мирландрии слетели
Слова о долге и о сущем:
– Четыре года миновали
И многих обратили в прах.
Твердыня наша тверже стали,
Но и она стоит на снах.
И дабы в будущих правленьях
Спасти себя от зла врагов,
Я предлагаю, без сомненья,
Еще воздвигнуть стены снов.
Богиня-Мать дала утесы
И раскроила наш удел,
Так пусть же свет светил белесый
Проем запрет от тьмы и стрел.
Да, Гленн прекрасно помнил эту чудесную завесу, как по волшебству свисающую от скрещения копий Часовых до водной глади. И скрип движения исполинов тоже помнил. Он по-настоящему любил момент отвержения копий Часовых и мечтал хоть раз пережить ни с чем не сравнимое чувство отражения и преображения таинства вместе с Линеттой.
И над свечением незримым
Пусть скрестят копья иль мечи
Всекаменные исполины,
Великосильные мужи.
Мы колдовством хранили остров,
Мы обнажали сталь клинков,
Так пусть и ныне змеехвосты
Спасут Обитель чар и снов».
Нашлось Иллане возраженье,
Хоть многие сказали «за»,
И то друидово сомненье
Слезами обожгло глаза.
Друид сказал: «Иллана Сирин,
Мы все согласные с тобой,
Но пусть проем хранит от мира
Четверка выбранных судьбой.
И сможешь ты ль, гроза проклятий,
Хранитель тайного табу,
Взнести их как утес, Ваятель?»
Она сказала: «Я могу».
«Но исполинов для заклятья
Среди погибших только три,
И пусть для нас направит Матерь
Четвертого для той Двери».
Все воронье слеталось в стаи
В огромном липовом саду.
И Мельхасар из рода Тайи
Тогда поднялся: «Я пойду».
«Не смей!» – воззрилась жрица ночи
На мужа и отца детей.
«Любимая, мне Мать пророчит
Хранить наш Дом и всех людей».
«Уйдите все! – велела жрица. –
Как можешь ты просить меня
Прервать твой путь и распроститься
С тобою, муж и жизнь моя?»
Вот и он, Гленн, хотел бы крикнуть: «Уйдите все!» – и завладеть Линеттой сию минуту! Не озираясь на запреты Праматери, храмовницы и кого бы то ни было еще! Он, в конце концов, ничем никому не обязан, он не лорд и даже не сир. Простой служитель культа Жизни и Знания, и у него есть право познать не девок в ближайшем трактире или туповатых девиц при дворе, но свою жрицу!
Мысленно друид усмехнулся над собой – безумный, ни дать ни взять.
«Иллана, женщина из Сирин,
Храни Богиня наш удел,
Коль я б не знал, что ты всесильна,
Тебя просить бы не посмел.
Ты служишь Матери Единой
До боли, крови и любви,
Ты носишь, как лицо Богини,
Знак Коронованной Змеи,
Так и позволь, жена и жрица,
Мне долг нести, как ты несешь,
Тебе, Глаголющей, вручится,
Как ты мне – сердце отдаешь.
Мне, как тебе, – хранить Обитель,
И кто другой, если не я?
Я твой единый сохранитель,
Я тоже Змей, как ты – Змея».
К закату Мельхасар простился
С женой и юными детьми.
Поднял копье и опустился
На дно заозерной реки.
Всю ночь, минувшую безлико,
Иллана плакала навзрыд:
«Супруг мой, Мельхасар Великий
Отныне камнем весь покрыт.
Живой, живой еще, должно быть,
И дышит камнем, и поет,
И, занося копье, как коготь,
Врагам прохода не дает».
Мирландрия, не в силах выжить
От мук потерь и колдовства,
Решилась стать как можно ближе
К причине своего вдовства
И обратилась пенным морем,
Водой, несущей горечь слез.
Их дети стали новым корнем
Для всех последующих берез:
Сын возглавлял семейство Тайи,
Дочь – Сирин.
От ненужных глаз
Храня незыблемые тайны,
Кончается великий сказ.
Женский голос стих, Линетта подняла глаза, по-прежнему ощущая тепло руки Гленна.
– Ты прекрасно поешь, – сказал друид.
Линетта засмеялась:
– На самом деле не очень.
Не суть важно, подумал Гленн и настойчиво потянул жрицу за руку. Привлек, обнял и понял, что целовали ее впервые.