Страница 49 из 67
— Понимаешь, Миша? Кто-то из будущего с полной картой того, что было, начинает переписывать прошлое. Каждый раз меняется чуть-чуть. Что-то другое случается вместо того, что было. Через пять переделок наша с тобой страна перестает быть страной, которую мы знаем. Ни девятого мая не будет, ни Победы, ни знамени над Рейхстагом. А война, Миша, будет. Вот этого точно не изменить. Потому что она не в один день началась и не с одного человека. И вот представь, война грянет, а наша страна совсем не такая. Возьми тридцать седьмой. Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк. Маршал Советского Союза, замнаркома обороны, половина командования Красной армии. Военно-фашистский заговор. От ареста до расстрела — недели. Любой, кто дорвётся до «Колокола», туда полезет первым делом. Спасти командный состав перед войной — святое же дело, чего проще. А дальше? В сорок первом армией командуют другие люди. Другие приказы, другие отходы, другие котлы. Может, лучше выйдет. А может, немцы в октябре войдут в Москву, и мы с тобой в этой комнате хрен окажемся.
Карась моргнул несколько раз, почесал указательным пальцем правую бровь. Но пока молчал.
— Ежова помнишь? — спросил я.
— Ну.
— Куда он делся?
Мишка покосился на дверь, помолчал. Потом осторожно ответил:
— Сняли. Портреты убрали, имя его отовсюду вычеркнули.
— Ага. А знаешь, что с ним было на самом деле? Четвёртое февраля сорокового. Сухановская тюрьма. Приговор накануне, расстрел утром.
Капитан тихонько крякнул, его явно впечатлила моя осведомленность.
— Или сорок первый, — продолжил я. — Павлов, командующий Западным фронтом. Расстрелян в июле, вместе с начальником штаба и начальником связи. За катастрофу первых недель. И до сих пор никто толком не разберёт, где там его вина, а где мужика просто сделали крайним. Вот ещё одна дверь, куда обязательно полезут поправлять.
— Ты потише, старлей, — перебил Карась, оглянувшись на дверь. — Мы с тобой так-то не в ресторане за рюмкой водки сидим. В Управлении контрразведки. Кто услышит такие разговоры, проблем потом не оберешься.
— Знаю.
— Ни хрена ты не знаешь. — Он поднялся, дошёл до двери, приоткрыл, выглянул в коридор. Затем тихонько закрыл, вернулся и сел обратно. — Говори. Только орать не надо на всю ивановскую.
— Я не про то, что было правильно, а что нет. Мы не судьи, Миша. Я про другое. Каждая такая точка — дверь. И в неё обязательно захотят войти. Спасти Кирова. Спасти маршала. Но после каждого такого «входа» дальше пойдёт не так, как должно быть. А ты сейчас сидишь тут, с монетой своей, и ты есть только потому, что всё случилось ровно так, как случилось. Поправят, к примеру, семнадцатый — и все, не будет никакого Мишки Карасева. Ни Ростова, ни малин, ни СМЕРШа. Родится кто-то другой. Или никто.
Я пристально посмотрел капитану в глаза. Он, надо сказать, слушал очень внимательно. Не просто открыв рот, как сказочника, а вникая в суть моих слов. И пожалуй, именно сейчас он реально начал верить. Потому что я говорил не про фантастические прыжки из будущего в прошлое, а факты. Те факты, которые любой Мишкин современник знать никак не может.
— Так вот, капитан, в чем суть. К примеру, победить Гитлера мог только Сталин…черт…может только Сталин. По привычке говорю в прошедшем времени. Это я, пожалуй, знаю точно. То есть любое вмешательство может сильно все поменять не в лучшую сторону. Хотя действовать наши руководители будут из самых чистых побуждений. Ну…наверное из чистых, а там — черт его знает. И представь, нынешнего Союза нет. А есть что-то другое. Более правильное, более доброе и хорошее. Гитлер нападет, а мы — миль пардон, давайте мириться. Или вообще Союза не будет. Ничего не будет — ты и я никогда не родимся. И миллиарды других тоже. Понимаешь, о чем я? Сумбурно говорю.
— Так это если по-серьезному, — тихо сказал Карась. — А если разок, совсем чуть-чуть подправить?
— Не бывает разок, Миша. Люди на такое подсаживаются как на опиум. Один раз попробовали — потом не остановишь. И самое главное — как использовать «Колокол» будут решать не простые работяги, не мы с тобой, а партийные шишки. Люди, которые уже сейчас грызут друг другу глотки в кабинетах. Я тебе на досуге расскажу, что в реальности происходит и будет происходит, ты просто охренеешь. Но вмешиваться в это, Миша, нельзя.
Карась стряхнул пепел, отвернулся к окну. Посмотрел в темноту двора. Молчал секунд десять.
— Значит, Ратцель… — произнес он наконец задумчиво
— Ратцель.
— А потом, так понимаю, Борисов.
— И он тоже, — согласился я. — Но с ним сложнее, разберусь по ходу. Сейчас — фриц в приоритете.
— Хорошо. Пускай так. Но… на допросе. Почему? — Мишка снова повернулся ко мне. — Ты же…ну… говоришь там, в будущем убийц ловил…У которых с башкой беда. Хороший легавый не только умеет преступление раскрыть, он знает, как его совершить. Дождись, пока в камеру уведут, тихонько посреди ночи заглянешь. Можно как самоубийство оформить.
— Нельзя, — качнул я отрицательно головой, — Спросят, кто заходил в камеру после допроса. Дежурный скажет: Соколов заходил. Три минуты был. Всё, я подозреваемый, а потом сразу виноватый. Сам знаешь, как быстро такие дела решаются. Умирать мне не страшно, Миша. Уже умирал. Не хотелось бы, конечно, прикипел я к этому времени, но страха все равно нет. А вот чертежи так и останутся у немцев. Если сдохну, кто их оттуда достанет?
— Ладно, согласен… — Карась нервно дернул щекой, — А на допросе как? Там же трое свидетелей. Я, майор Назаров и стенографист.
— Вот именно. Трое свидетелей и Ратцель сдохнет на глазах у всех.
Мишка снова затянулся, помолчал. Потом задал самый важный вопрос
— Соколов, ты ведь конкретно от меня чего-то хочешь. Так?
— Хочу. Ампулу. Ту, которую ты в бухте у Ратцеля вытащил из подкладки.
Карась вытаращился на меня так будто впервые видит. И он реально вытаращился. У капитана от моей наглости аж дар речи пропал.
— Ты чего, старлей, совсем звезданулся?
— Звезданулся? — я пожал плечами, — Может и так. Поверь, ты бы на моем месте тоже не сильно адекватным был. Тут ведь что важно, Миша… Цель важна. Моя — сохранить все как есть. Готов заплатить за это любую цену.
Карась поднялся. Дошёл до окна, обратно. Встал напротив, опёрся кулаками о стол.