Страница 17 из 67
— Третий этаж. Лестница узкая, старая одесская, витая. Жандармы приходят и забирают лежачую? То есть им надо взять ее, погрузить на носилки, потом тащить вниз, чтобы загрузить в машину. Скажите, не проще ли, если уж румынам поперек горла стала именно ваша матушка, убить старушку прямо в квартире?
У Гуревича еле заметно дёрнулся правый глаз.
— Я не знаю, товарищ старший лейтенант. Меня рядом с ней не было, — гнида один чёрт держался уверенно. — Не могу вам ответить на вопрос про мотивы румынской жандармерии. Возможно, у них была разнарядка — свозить всех в один подвал для группового расстрела. Возможно, был приказ. Я не свидетель. Услышал от Дементьевой и принял на веру. Прошло два с половиной года.
— Дементьева, наверное, умерла, — в моем голосе не было ни намека на вопросительную интонацию. Я просто констатировал факт.
Мишка коротко хмыкнул. Назаров сидел молча, никак больше себя не проявлял. Это, кстати, Гуревича с толку тоже сбивало. Он прекрасно видел, кто здесь старший по званию, а потому не мог понять, почему в присутствии майора и капитана допрос ведёт старлей.
Аптекарь же не в курсе, что мы эту схему используем не в первый раз. Она неплохо позволяет с самого начала сбить «клиента» с толку.
— Хорошо, — я резко переключился на другую тему, — Оставим мотивы румын в покое. Еще вопрос. Мать лежачая. Значит, кто-то за ней ухаживал. Вы работали в аптеке шесть дней в неделю по десять-двенадцать часов. Пусть Дементьева — соседка, приходила пару раз. Этого мало. Кто менял простыни? Кто мыл? Кто выносил утки?
Гуревич моргнул дважды. К такому он не готовился.
— Была сиделка, — ответ гниды звучал уже не столь уверенно. — Женщина из деревни. Приходила каждый день.
— Как звали?
— Пелагея. Отчества не помню.
— Возраст?
— Средних лет. Может быть, сорок.
— Замужем, дети, откуда родом?
Пауза чуть длиннее нужного.
— Из-под Ананьева, если я правильно помню. Вдова. Дети — не знаю.
— Куда делась в октябре сорок первого?
— Погибла в первые дни оккупации.
— Расчёт с ней вели рублями?
— Рублями.
— Платил за уход за лежачей матерью, при том что зарплата провизора перед войной составляла триста-четыреста рублей в месяц, а услуги сиделки — около двухсот? На что вы жили? На что покупали лекарства и решали бытовые вопросы?
Тут я тыкал пальцем в небо, но надеюсь, делал это близко к истине. Точных цифр не знал, просто быстро скалькулировал в голове всю информацию, которая имелась после девяти месяцев жизни в прошлом.
Тем не менее, мои «тыканья» попали в цель. У Гуревича дернулся второй глаз.
— Мне помогала родня. Тётя из Херсона — присылала переводы, — выдал он залпом.
— Как звали тётю?
— Роза Марковна Гуревич. Погибла в Херсонском гетто в сорок втором.
Ещё одна могила. Идеально.
— Семён Лазаревич, у вас в биографии за последние годы одни только трупы. Мать — расстреляна. Соседка — умерла от голода. Тётя — погибла в гетто. Управляющий аптекой погиб при обстреле. Даже сиделку и ту убили румыны. Ни одного живого человека, кого можно спросить: «Скажите, вы знали Семёна Лазаревича? Каким он был?».
Я сделал паузу.
— Знаете, что это означает в моей работе?
Гуревич молчал.
— Это означает: либо вам колоссально не повезло, и вокруг вас умерли все люди, кто мог бы подтвердить вашу личность. Либо биография построена так, чтобы её невозможно было проверить. Первое случается редко, даже при том, что сейчас идёт война. У каждого человека всё равно есть хоть какие-то знакомые. Второе мы в контрразведке видим на каждом шагу.
Гуревич снова снял очки. Его глаза без линз казались меньше. Уставшие, красные от бессонной ночи.
— Я услышал вас, товарищ старший лейтенант, — тихо произнёс он. — Что вы хотите от меня?
— Хочу сказать, Семен Лазаревич, что вы перехитрили самого себя. У вас была отлично выстроенная легенда. Вы действительно фармацевт, в этом нет сомнения. А вот остальное… Думаю, в начале войны вашей матери уже не было в живых. По какой причине — не играет роли. Важно другое. Вы сделали большую ошибку, которая для диверсанта вашего уровня недопустима. Отступили от легенды на один крошечный шажок, сходу добавили в нее немного трагичности, наделив несуществующую матушку инсультом. Хотели придать своему образу больше трагичности. Так вот… В этом и есть суть любой легенды — не добавлять в нее деталей, которые не были оговорены заранее. Можно запороть все к чертям собачьим. А теперь давайте к делу.
Снова обошёл стул с Аптекарем. Бесконечное мельтешение вокруг гниды давало мне преимущество — диверсант сидит, я двигаюсь. Он должен постоянно вертеть головой, чтобы удерживать меня в поле зрения.
— Сегодня в двадцать два ноль-ноль в Одессу прибывает человек, которого вы должны встретить. Место, пароль, сигнал. Приметы. Слушаю вас внимательно.
Гуревич молчал и пялился в одну точку.
— Семён Лазаревич, я задал четыре вопроса, — пришлось повторить.
В ответ — тишина.
Ожидаемо. Аптекарь сейчас очень быстро пытается в голове пересобрать партию. Понял, что легенда его полная чушь, что я о нём уже всё для себя решил.
Секунды тянулись. Тридцать. Шестьдесят. Девяносто.
В углу перестал скрипеть пером Светлов. Стало слышно, как в вентиляционном колодце гудит ветер.
Гуревич выдержал минуты две. Потом сделал первый самостоятельный ход.
— Товарищ старший лейтенант. Позволите вопрос? Не по существу. Та женщина… хирург. Она вам кто?
Ах ты ж, сучонок. Я мысленно усмехнулся. Он попытался сейчас зацепить меня. Интуитивно понял принцип, по которому действую, и захотел сделать то же самое. Неожиданные вопросы, резкая смена беседы в максимально неожиданную сторону.
Гуревич, Гуревич… Знал бы гнида, кто с ним в реальности разговаривает. Как будут говорить через очень много лет: где он учился, я преподавал.
А вот Мишка оказался более впечатлительным. Он повернул голову, посмотрел на Сергея Ильича. Обмен взглядами занял буквально долю секунды. Без разрешения старшего по званию капитан никак не мог вмешаться в допрос.
Майор кивнул. Карась тут же резко поднялся, в два шага оказался рядом с Аптекарем, положил руку ему на плечо, на то, которое ранено, и сжал его изо всех сил. Одновременно наклонился и заглянул диверсанту в глаза.
— Ещё раз, паскуда, не по теме вякнешь — вторую ключицу раздроблю. Понял?
Гуревич стиснул зубы, чтобы не застонать, кивнул в ответ.