Страница 36 из 39
Глава 25
К вечеру дом, наконец, начинает напоминать жилой.
Мирон рубится с кем-то в наушниках на компе. Глеб делает вид, что готовится к учебе, хотя каждые пять минут залипает в телефон. Бэт растянулась поперек коридора и время от времени лениво стучит хвостом об пол.
А я, наконец, избавляюсь от ощущения ненужности и пустоты. И хоть вместо них я ощущаю усталость, тревогу и страх перед будущим – это намного-намного лучше.
После душа тошнота отступает. Горячая вода смывает липкое напряжение дня. Волосы еще влажные, кожа распаренная, халат пахнет кондиционером, аромат которого мне все еще приятен. Выхожу из ванной и в растерянности застываю посреди спальни, потому что я больше не могу отмахиваться от вопроса, где будет спать Максут.
Нервничаю, как девчонка.
Максут как раз проходит мимо комнаты с полотенцем на плече и, почувствовав мое внимание, останавливается, вопросительно на меня глядя.
– Слушай… Я бы тебе постелила на диване, но мальчики вряд ли поймут, почему мы спим порознь, если вроде как вместе… Хотя, может, это и нормально пока? В смысле… Ну, ты понял, да?
Максут молча слушает этот сбивчивый поток бреда и вдруг приподнимает бровь.
– Спать я планирую с тобой.
Вот так, значит, все просто? Нет, ну у него всегда так. Это я себя накручиваю в последнее время, просчитывая в уме самые катастрофические сценарии.
Я медленно опускаюсь на край кровати и растираю лицо ладонями. Сердце выпрыгивает из груди. Так страшно поверить, что он останется навсегда! Еще и в доме, где я жила с бывшим мужем… Наверняка он не в восторге от этой идеи. С другой стороны, а где нам еще жить? Его квартира не вместит нашу семью. Да и с малышом, безусловно, нам будет лучше за городом. Может, лучше этот момент обсудить?
Когда Максут возвращается в спальню, я уже лежу под одеялом с невозмутимым видом, скроля новостную ленту.
Он выключает свет в ванной, подходит к кровати, и просторная комната будто мгновенно сжимается от его присутствия. Становится меньше… Потому что он большой, да. И теплый. Пахнущий гелем для душа, который привез с собой.
Немного помедлив, Максут все же ложится с краю. Сто процентов он не в восторге от происходящего. Вот сто процентов!
Аа-а-а! Я, наверное, покажусь ему истеричкой, если выгоню его прямо сейчас?! Нет сил смотреть, как он буквально себя ломает ради ребенка.
Слова рвутся с губ, но я так ничего и не говорю, понимая, что нельзя рубить сгоряча. Надо дать нам немного времени.
Снаружи шумит ветер. Где-то в доме гремит дверью Мирон. Потом все стихает.
Я осторожно придвигаюсь ближе и веду пальцами вдоль его напряженной спины. Мышцы под кожей каменеют и конвульсивно сокращаются. Будто ему… или отвратительно. Или, напротив, очень хорошо.
– Эй… – тихо зову я.
Максут поворачивает голову. Он измотан. И мысль, что невольно и я приложила к этому руку, лишает меня покоя.
– Мне жаль, что так получилось, – говорю тихо.
– Ты про беременность? – хмурит темные брови. Широко распахиваю глаза:
– Нет! Я про ситуацию с твоим братом.
– Жалеешь его?
– Тебя! – вздыхаю. – Абас заслужил то, что происходит.
Максут резко кивает.
– Да... Конечно, заслужил. – Он проводит ладонью по лицу. – Просто… Тяжело это все. Он же младший. Я несу за него ответственность.
– Да ну, перестань! Он взрослый мужик… Сколько у вас разница? Год? Два? Не ты же его воспитывал.
– Я примерно представлял, куда он вляпался, – глухо говорит Максут. – И ничего не смог с этим сделать. Сколько я его знаю, Абас искал легких денег. Знаешь, как часто мы из-за этого в хлам ругались? Он мне все твердил, что я дурак. Что горбачусь за копейки. Что с моим спортивным бэкграундом и связями можно жить совсем по-другому. Ты, наверное, в курсе, чем порой занимаются бывшие спортсмены…
– А ты?
– Да ну! Это такая грязь… Слушай, Зуль, а ты реально со мной спала, чтобы вывести на чистую воду?
– Нет! – сиплю я. – Нет, Максут. Я так сказала… просто чтобы не оставить себе надежды думать, будто у нас что-то может быть.
– Почему?
– Потому что оно не может! – злюсь, перекатываясь на спину. – Точнее, не могло. А теперь я не знаю. Мне… – несколько раз сглатываю, чтобы все же вытолкнуть следующие слова: – дико страшно.
– Почему? – снова переспрашивает Максут.
– Это ведь больно – терять. Очень и очень больно. А между нами столько всего стоит, что это почти неизбежно. Сам понимаешь.
– На самом деле – нет.
Максут перехватывает мою руку. Медленно переплетает наши пальцы. У меня начинает щипать глаза. Потому что в нем столько доверия. Незаслуженного, надо сказать…
С моих губ слетает немного испуганный смешок. Я переворачиваюсь, опираясь на локоть. Зависаю над ним, жадно шаря по его красивому лицу взглядом. Может, я слишком себя обесцениваю? Не знаю. Где та тонкая грань между обесцениванием и трезвой оценкой? Не знаю…
Не понимает он… Ну, да. У него все просто. И, наверное, мне стоит взять с этого парня пример, иначе у меня просто усвистит фляга.
– Может, все-таки распишемся?
– Может быть, – шепчу, и мой голос немного дрожит. Не узнаю себя в последнее время. Я так раскисла… Куда делась моя железная воля? Характер? Сила? Способность за себя постоять? – А твоя мама не будет против? После всего?
Я и так-то не лучший вариант. Учитывая же ту сцену на дне рождения…
– Для мамы главное, чтобы я был счастлив.
Максут выжидающе на меня смотрит. Я киваю. Укладываюсь ему на грудь, хотя никто мне этого не предлагал. И начинаю медленно, будто невзначай, его поглаживать. Максут начинает ерзать.
– Зуль…
– М-м-м?
– Постой. Слушай, у меня же долго никого не было…
Правда? Наверное. Максут не из тех, кто мне назло пустился бы во все тяжкие, но…
– У меня тоже.
Я поднимаюсь и, закусив губу, оседлываю его бедра.
– А нам можно? В смысле… Мы не повредим малому и все такое…
– Не думаю. Он очень хорошо защищен у мамы в животике.
Беру Максута за руку и осторожно кладу на низ живота, легонько покачиваясь на его бедрах. В его глазах вспыхивают искры. Максут послушно ласкает кончиками пальцев кожу. Скользит все ниже, ниже и ниже, туда, где, пыша жаром и истекая соком, я готовлюсь его принять…