Пятое время года

Глава 31

– Спят! Чёрт, в следующий раз, Рен, ты будешь бегать всю ночь, а я запрусь в камере и просплю восемь… нет, даже десять часов подряд!

– Уже встаём, – проворчал Рен и зевнул.

Я потянулась и заморгала от яркого света. Занавески были раздвинуты, в окно врывались солнечные лучи, на полу лежала полосатая тень от решётки. Кейв стоял напротив кровати, уперев руки в бока. Он переоделся, свежевымытые волосы блестели, бессонная ночь угадывалась лишь в осунувшемся лице и отсутствии румянца.

– «В следующий раз», – с надеждой повторила я. – Значит, мы остаёмся в Тангере?

– Не просто остаётесь, – Кейв кивнул куда-то вбок.

На стуле лежали пальто Рена и моя шубка, брошенные впопыхах в королевском дворце.

– Одевайтесь, и пошли. Заедем к вам домой, затем сразу в «Столичную». Утром господина Веррена задушили. И, клянусь честью, это не я, хотя руки чесались.

– Однако… – Рен ошалело уставился на меня. – Кажется, впредь нам надо быть поосторожнее со своими желаниями.

Он поймал удивлённый взгляд Кейва и пояснил:

– Мы вчера пожелали Веррену провалиться в преисподнюю.

– А больше вы ничего не пожелали? – хмыкнул Кейв.

– Дея сказала, что из тебя получится прекрасный министр.

– Очень мило… Дея, ты забыла свои серьги в кармане кофты. Хорошо, мои люди имеют привычку проверять вещи перед тем, как пустить что-то в топку.

– Спасибо! – я просияла и тут же вдела топазы в уши.

– Видок у нас, конечно… – Рен скептически осмотрел сочетание тюремной формы, ботинок-тапочек и приличного пальто. – Лишь бы никто знакомый навстречу не попался.

– Не о том думаешь, – Кейв широко распахнул дверь. – Надо найти убийцу Веррена. Сначала я его от души поблагодарю…

– А потом отпустишь?

– Зависит от того, кто он. Если шерронец – то пусть проваливает обратно, это не моя печаль. Ладно, до кареты все разговоры прекращаем.

Карета ждала нас перед конюшней. Неизменный Тибо на козлах выглядел гораздо потрёпаннее своего господина, хотя, уверена, в отличие от Кейва, он хоть урывками, но спал. А лошади точно были другие – пара прекрасных кешинцев, длинношеих и тонконогих. Лошади не столь выносливы, как люди.

– Теперь рассказывай! – потребовал Рен, едва захлопнулась дверца кареты.

– Тело обнаружили в половине десятого. Участкового из приставленной к гостям охраны насторожила странная тишина в номере. Веррен поднялся рано и вовсю гонял коридорных: то не так и это не эдак; а тут полчаса тишины. Парень заглянул и наткнулся на ещё тёплый труп. В номер, кроме гостиничной обслуги, никто не заходил.

– Погоди. А где в это время были телохранители?

– Крепко спали. Какое-то сильнодействующее средство, лекарь даже опасается за их жизни.

– Продолжай.

– Побежали к тебе через площадь, тебя нет. Сообразили отправить нарочного на Большой проспект, а мои люди только-только подчистили концы на той привокзальной улочке. Пришлось срочно менять план. Вашу обгорелую одежду уничтожили, я помчался с докладом к Ифении. Покаялся: так, мол, и так, на свой страх и риск задержал господ Арье, опасался побега. Виноват, готов принять наказание. Её Величество очень быстро сообразила, что теперь-то можно и с шерронцами не ссориться, и Пряху себе оставить. В результате меня похвалили «за проявленную бдительность» и поручили «уладить это маленькое недоразумение с госпожой Арье».

Рен фыркнул почище лошади.

– Знаешь, Её Величество убила во мне остатки уважения к королям. Я бы ещё понял, если бы вчера увидел дипломатический расчёт, нежелание ссориться с могущественным соседом. Но Шерра слаба и зависима, а королевой двигала, правильно ты вчера сказал, банальная бабская зависть. Заяви она твёрдо: пошёл ты к чёрту, Веррен! – и бывший муженёк поджал бы хвост.

– Я тебя не слышал, – усмехнулся Кейв. – И тем более не говорил, что полностью с тобой согласен. Но Ифения однажды передаст власть принцу Кери́ну, потом будет кто-то ещё, и слава Богам, а Съер должен процветать независимо от того, кто носит корону.

– Из Прях плохие патриоты, – стал серьёзным Рен. – Нас учат любить весь мир, а это плохо согласуется со служением отдельно взятой стране.

– Ничего, проживёте здесь с Деей лет десять, привыкнете, и где-нибудь на втором-третьем ребёнке почувствуете себя на родине, – обнадёжил Кейв и глянул в окошко. – Мы практически приехали, переодевайтесь, я буду ждать в карете.

К счастью, ни на лестнице, ни в коридоре нам не встретилось соседей, иначе, подозреваю, сплетни преследовали бы нас те же десять лет, не меньше. А когда я вошла, то чуть не расплакалась при виде собственного пальто, с которым мысленно уже простилась. Нечто похожее испытал и Рен, потому что обнял меня и облегчённо выдохнул:

– Пожалуй, я уже чувствую себя дома. Может же патриотизм быть таким… квартирным?

От радости я сейчас согласилась бы признать хоть комнатный патриотизм, хоть кроватный. Переоделась в нормальную одежду, топазы в ушах заменила на скромные серёжки. Хохотнула, складывая тюремную униформу: ни за что не выброшу, оставлю на память! Или Кейв заберёт? При мысли о своём… начальнике? друге? прихватила с кухни пакет с печеньем. Вряд ли Кейв что-либо ел за всё это время. Рен уже ждал меня в дверях, встретил пакет одобрительным «о!» и тут же стащил штуку.

Когда мы вернулись в карету, Кейв дремал, но от первого толчка кареты мгновенно встрепенулся. Печенье я протянула ему: у нас хотя бы сытный ужин был. Ответом мне служил благодарный взгляд.

– Тибо, в «Столичную»! – крикнул Кейв кучеру и за секунду схрупал печенюшку. Вторую постигла та же судьба, после чего он улыбнулся:

– Не выйдет из Деи нормальной ведьмы: добрая очень. Ещё бы глоточек чего покрепче – и до обеда я продержусь.

– Держи, – Рен протянул ему флягу. – Шерронская сливянка. Только глоточек! После бессонной ночи и на голодный желудок тебя моментально развезёт в дрова.

– Сделает что? – Кейв округлил глаза.

– Упьёшься хуже, чем на балу.

– Ой, не дай Боги! – поморщился он. – Я вообще-то не употребляю, не думайте. Отец мой увлекался, на всю жизнь отвращение привил. Вчера как помутнение нашло – и вчера же закончилось. Хоть спасибо Веррену говори за то, что дурь рассеялась.

– Как его задушили? – спросила я.

– Он сидел в кресле, убийца подкрался сзади, набросил на шею тонкую прочную нить, что-то вроде шёлкового шнура, и затянул. Быстро, тихо, бескровно.