Пятое время года

Глава 21

– Дея, я понимаю, что ты хочешь выспаться впрок, но коляска не самое удобное место.

Голос Рена выдернул меня из кошмара, я потянулась и ойкнула от боли в затёкшей шее.

– Дай я разомну мышцы, – предложил Рен. – Один лекарь научил меня простенькому массажу.

Его пальцы были тёплыми, а несильные растирающие движения – невероятно приятными.

– Так и замурлыкать недолго, – пошутила я, чтобы скрыть смущение.

– Ты и так всегда разговариваешь, словно мурлычешь. Подозреваю, в Сытном квартале тебе дали прозвище не только из-за непроизносимой фамилии.

Рен убрал руки и сел со мной рядом.

– Ну что, не передумала? Едем в храм?

Несмотря на нарочитую весёлость, в его голосе чувствовалось напряжение.

– Не передумала. А ты уже освободился?

– «Уже»! – он кивнул на окошко, за которым сгустился синий сумрак, разбавленный светом фонарей. – Шестой час. Ты проспала всё самое интересное. Тереса, когда её выводили из коляски, устроила форменный скандал, с воплями кидалась на участковых, подралась с Жеаном и расцарапала лица слугам. Пришлось послать за ведьмой. И знаешь, что выяснилось? Приёмная дочь господина Пелье злоупотребляла шарлатанскими средствами господина Лювера. Психика у неё крайне неустойчивая, теперь мне понятны эти странные переходы от каменной невозмутимости к истерическим припадкам.

– Она опасна, Рен. Два года травила юную мачеху, а приказ выбросить человека, словно мусор, у меня вообще в голове не укладывается.

– Предполагаю, её ждёт частная лечебница до конца жизни. Пелье вряд ли позволит засадить дочь в тюрьму, но, может, оно и к лучшему. Из тюрьмы рано или поздно выходят, тем более что большой срок Тересе не присудят, пять лет максимум.

– Ещё неизвестно, как ко всему этому отнесутся кешинцы. Всё-таки убит высокопоставленный чиновник, не мелкая сошка.

– Это придётся крутиться твоему начальству, – хмыкнул Рен. – Особая служба уже прислала сотрудника. Удивительно, что не прискакал сам Совье, не иначе, ты и впрямь насмотрела что-то более важное, чем смерть посла дружественного государства.

– Государственная тайна, – многозначительно протянула я. – Значит, на сегодня ты свободен?

– Да, мы можем ехать. Какой храм выбираешь?

– Рядом с домом, на углу Галерной и Лесного переулка.

– На том месте нет храма, – сдвинул брови Рен.

– Есть, я заходила туда вчера. Очень древний храм, и при нём своеобразный служитель, но мне почему-то там понравилось. Уютно, не вызолочена каждая завитушка, и Боги такие… реальные, что ли.

– На пересечении Галерной и Лесного нет никакого храма, – упёрся Рен. – Ближайший к нашему дому храм – на Колокольной площади, затем на Кленовом бульваре.

– Хорошо, что мы спорим? Поедем и проверим. Тебе не всё ли равно, где я стану твоей законной женой?

– Это запрещённый приём, – Рен приоткрыл дверцу и крикнул кучеру: – Угол Лесного и Галерной!

– Слав те Боги, сподобились, – послышалось приглушённое ворчание, и застоявшаяся лошадь резво взяла с места.

На удивление распогодилось. Об утреннем ливне напоминали лишь огромные, словно моря, лужи, в которых отражались фонари и окна домов. Лампа внутри коляски освещала уставшее лицо Рена, его глаза ярко блестели – куда там бледным фонарям!

– Ущипни меня, – он протянул руку. – Не могу отделаться от ощущения, что всё это мне снится. Я в бреду столько похожих снов видел – не сосчитать.

– Не буду я тебя щипать, – возмутилась я. – На черта мне муж с синяками?

– Не сон, – рассмеялся Рен. – Во сне ты всегда была нежной и ласковой.

– Может, это была не я?

– Ты.

Повисла короткая пауза, после которой мы заговорили одновременно:

– Ты обо мне вспоминала?

– Ты правда хотел утопиться?

Последовавший смех тоже был дружный.

– Вспоминала, – я сделала глубокий вдох. – Постоянно. Сначала меня страшно угнетало твоё отсутствие. Я же привыкла рассказывать тебе любую мелочь. А тут – я замужем за любимым человеком, и не с кем поделиться счастьем. Потом, когда начались первые трудности, мне не к кому было обратиться за советом. Конечно, в школе нас учили на совесть: манеры, этикет, правильная речь… Но ты же знаешь, когда я волнуюсь, всё воспитание куда-то улетучивается. Притом я попала почти в королевскую семью! Постоянно на виду, малейшая оплошность становилась поводом для упрёков. Дальше хуже. Той же осенью умерла моя свекровь – возможно, ты слышал. На меня перешли обязанности хозяйки дома. Дать званый обед, принять гостей, занять их беседой…

– Муж тебе не помогал?

– После смерти матери Дэмиен сильно изменился. Замкнулся, начал часто пропадать вечерами, вечно приходил не в духе. Я не хотела перекладывать на него свои заботы. Понимаешь, я много лет винила себя. За неблагородное происхождение, за отсутствие должного изящества, за то, что мои привычки и вкусы не соответствуют светской даме. И считала, что холодность мужа исключительно следствие моих проступков.

– Дура, – Рен закусил губу.

– Дура, – покаянно согласилась я. – Года через четыре до меня дошло, что пытался объяснить учитель: мы с Дэмиеном настолько разные, что нам совершенно не о чем разговаривать. Он становился ласковым и милым, только когда задавал вопросы Пряхе, примерно раз в два-три дня. В остальное время я была предоставлена сама себе. Тогда у меня и появилась привычка мысленно разговаривать с тобой. Эти беседы я прекратила незадолго до ареста, после того как окончательно убедилась в равнодушии мужа. Мне было очень стыдно, Рен. Не столько за свою ошибку, а за то, что на прозрение ушло десять лет.

– Нечего стыдиться, – Рен обнял меня. – Ты была такая доверчивая, чистая, искренняя. Никогда не забуду, как ты прибежала и объявила, что влюбилась в этого козла. Великолепного высокородного Дэмиена Веррена. Он обольщал тебя по всем правилам науки – романтика, дорогие подарки, красивые слова. А что мог тебе сказать я? Что у меня в животе все кишки сворачиваются, когда я на тебя смотрю? Пастуший сын есть пастуший сын.

– Теперь твоя очередь откровенничать, – я потёрлась щекой о его щёку. – Ты реально думал топиться?