Страница 7 из 29
Но по-настоящему сказочными, причудливо-фантастическими оказываются сюжеты большинства произведений: приключения голодных генералов на необитаемом острове; диспуты карася и щуки; объединение Добродетелей и Пороков на почве Лицемерия; «подвиги» медведей-воевод, пекущихся о приговоре Истории; пропагандирование вяленой воблой примитивных жизненных правил и др. Большинство сюжетов не связаны с фольклором, но сказки выполнены в народной речевой стилистике.
Писатель обильно использует элементы живой речи, насыщая тексты разговорно-просторечной лексикой (привада, хабара, засоватъся, мамон, повадно и др., очень часто встречается разговорное ну) и пословично-поговорочными оборотами. Паремийные изречения нередко вводятся в их первозданном виде, как, например, «скромные афоризмы» воблушки: «тише едешь, дальше будешь», «маленькая рыбка лучше, чем большой таракан», «уши выше лба не растут», «двух смертей не бывает, одной не миновать». То же находим и в других сказках: «знаем, где раки зимуют», «иная простота хуже воровства», «первый блин вышел комом», «не в коня корм», «от стыда не знает, куда глаза девать» («Добродетели и Пороки»), «дурак на дураке сидит и дураком погоняет» («Медведь на воеводстве»), «не давши слова – крепись, а давши – держись» («Самоотверженный заяц»), «собаке – собачья и смерть» («Верный Трезор») и т. д.
Однако в некоторых случаях фольклорные формулы и привычные фразеологизмы вводятся в переработанном или юмористически обыгранном виде, в соответствии с образно-тематическими особенностями произведений: «…жизнь прожить – не то, что мутовку облизать», «Стал он раскидывать умом, которого у него была палата…» («Премудрый пискарь»), «Скоро сказка сказывается, а дело промежду зайцев еще того скорее делается» («Самоотверженный заяц»), «узнаем, как Кузькину тещу зовут» («Медведь на воеводстве»). Иногда Салтыков использует прием реализации устойчивого сочетания, разворачивая фразеологизм в буквальном значении: «Там Лицемерие всем главным наукам выучилось: и как по струнке ходить, и как водой не замутить, и как без мыла в душу влезть…» («Добродетели и Пороки»). Живой народный язык в его разнообразии и полноте сохранился на страницах щедринских сказок, но для понимания некоторых речевых оборотов требуется специальный комментарий. Так, в сказке «Орел-меценат» сова, призванная на совет к орлу, аргументирует необходимость наук и искусств тем, что «при них и орлам занятнее живется, да и со стороны посмотреть не зазорно. Ученье – свет, а неученье – тьма.
Спать-то да жрать всякий умеет, а вот поди разреши задачу: “Летело стадо гусей” – ан дома не скажешься». Общий смысл высказывания как будто понятен, но заключительный оборот может поставить современного читателя в тупик, если не знать, что неупотребительный ныне фразеологизм «ан дома не скажешься» означает «мало не покажется»[24].
Социальное и общечеловеческое в сказочном преломлении
Салтыков, называвший себя «летописцем минуты», всегда очень остро реагировал на актуальные явления общественной жизни. Написанные в разное время, сказки становились откликом на вопросы, волновавшие русское общество в тот или иной период.
В конце 1860-х годов злободневным оставался вопрос о последствиях реформы, предоставившей личную свободу крепостным, но не избавившей их от экономической зависимости. Крестьяне должны были вносить выкуп за землю, а до этого владели ею по контрактам и договорам и считались временнообязанными (платили оброк или отрабатывали барщину), как герои поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» или персонажи, упоминаемые в сказке «Дикий помещик». По словам современной исследовательницы, «система выкупа, включая роль государственной власти как кредитора, ложилась тяжелым бременем на крестьян»[25]. Вместе с тем в сказках Салтыкова, как и в поэме Некрасова, не только затрагивались вопросы экономического порядка, но изображалась психологическая зависимость как крестьян, так и помещиков от крепостнической морали. Так возникает у Салтыкова образ мужика, покорно вьющего веревку, чтобы генералы привязали его к дереву, – этот персонаж «готов, для увеселения начальства, сам себя в рабство задаром отдать», как сказано о подобном типе поведения в сказке «Игрушечного дела людишки». Так в другой сказке появляется образ помещика, утратившего рассудок и потерявшего облик человеческий, когда его лишили привычной обстановки. Подобные истории случались и в жизни. В 1875 году газета «Голос» поместила корреспонденцию из города Кашина Тверской губернии, в которой сообщалось, что в своей усадьбе зарезался помещик С.П. П-в, «холостяк, лет уже за пятьдесят, человек неглупый, но странный до чрезвычайности. По освобождении крестьян он <…> прогнал всех людей и зажил в одиночестве». Питался он хлебом, собранным еще крепостными, и утверждал, что другого есть не будет. Так и случилось: «…ел действительно до самой смерти хлеб, всыпанный в амбар еще крепостными руками <…> хотя он и слежался окончательно». Разбитый параличом, «благодаря своему упрямству и ненависти к новому времени, вечно один, без всякой горячей пищи и часто в нетопленой комнате <…> он кое-как переползал с места на место и звал к себе на помощь выстрелом из ружья <…>. Иногда придет женщина, ходившая за его коровами, иногда и нет. <…> В последнее время к нему уже никто не заезжал, даже не бывали и родные, с которыми он был в ссоре»[26]. История о помещике, не принявшем новые условия хозяйствования, вполне могла быть известна вице-губернатору Салтыкову, который после своей отставки в январе 1862 года покинул Тверь лишь 19 апреля. Нельзя утверждать, что кашинский случай лег в основу сказки о диком помещике, но нет оснований и отрицать это. К тому же вполне вероятно, что подобные эпизоды происходили не только в Тверской губернии[27]. Наряду с этим сказка о диком помещике имела и литературные истоки.