Страница 4 из 29
Его служебную деятельность с полным правом можно назвать образцовой: он был энергичен, принципиален, не считался с затратами личного времени и сил. Начав службу в Рязани, писал брату, что работает «в полном смысле слова, как каторжник <…> ежедневно, не исключая и праздничных дней, не менее 12 часов» (18–1, с. 196). Так же обстояло дело и в Твери. В Рязани и Твери Салтыков, как вице-губернатор, возглавлял губернское правление, в которое «входили все учреждения в губернии, судебные, административные, хозяйственные, благотворительные и прочие»[9]. Кроме того, в отсутствие губернатора он исполнял обязанности начальника губернии. Через его руки проходили бесчисленные «дела о злоупотреблениях помещичьей властью», и он детально вникал в них, добиваясь наказания виновных. Занимался вопросами жизни городского населения, положением фабричных рабочих, проблемами загрязнения окружающей среды. В его ведении находились земские и городские полиции, надзирал он за положением в тюрьмах и больницах, за состоянием строительных работ и др. Все вопросы, подлежавшие обсуждению губернского присутствия (органа, в который входили высшие чины губернского правления), вице-губернатор предварительно рассматривал сам и по многим вопросам писал или редактировал решения.
Чиновничья служба фактически не оставляла времени для занятий литературой, но Салтыков все-таки ухитрялся писать. В 1857–1868 годах главным объектом его внимания были преобразовательные процессы в социально-экономической сфере и реакция на них в помещичьей и чиновничьей среде (сборники «Невинные рассказы», «Сатиры в прозе», «Письма о провинции» и др.).
Вице-губернаторство Салтыкова в Твери совпало со временем подготовки и проведения крестьянской реформы. В 1861–1862 годах Тверь оказалась своеобразным центром оппозиционных настроений. Программа либеральных преобразований, предложенная чрезвычайным собранием тверских дворян, была изложена в Адресе, направленном Александру II. Салтыков не имел непосредственного отношения к событиям, но, судя по некоторым обстоятельствам, негласно участвовал в выработке документов.
В очерках, написанных в Твери в начале 1860-х годов, впервые появляется город Глупов. Но прообразом его послужила не только Тверь, в равной мере на это могли претендовать и Вятка, и Рязань, а позже еще и Тула, и Пенза – любой из губернских, уездных и даже столичных городов – словом, вся Россия. Уже в первых рассказах появляется тема истории Глупова, которой нет: «У Глупова нет истории. Всякая вещь имеет свою историю; даже старый вице-губернаторский вицмундир имеет свою историю <…> ay Глупова нет истории. Рассказывают старожилы, что была какая-то история и хранилась она в соборной колокольне, но впоследствии не то крысами съедена, не то в пожар сгорела…» (3, с. 484). Слово «история» каламбурно обыгрывается: в нем совмещаются понятия о процессе и об описании процесса. К этому каламбуру автор возвращается в «Истории одного города», где использован прием найденной истории – записей четырех летописцев, развернутых в причудливом повествовании.
Основные события, изображенные в романе, хронологически ограничены 1731–1825 годами, но условность этих временных границ подчеркнута числом градоначальников – 22: именно столько самодержцев было на Руси, начиная с венчавшегося на царство Ивана Грозного и до правившего в 1860-е годы Александра II. Отвечая на упреки, Салтыков писал, что «не “историческую”, а совершенно обыкновенную сатиру имел <…> в виду, сатиру, направленную против тех характеристических черт русской жизни, которые делают ее не вполне удобною» (18–2, с. 82). Материал же для сатирических обобщений ему давала вся российская история – от Гостомысла до современности. «Сумасшедше-юмористическая фантазия» Салтыкова (И.С. Тургенев) гротескно заостряла факты и ситуации действительной жизни, обнажая их подлинное содержание и сущность.
Лейтмотив «Истории…» – это беззаконие и произвол как принципы внутренней политики и общественной жизни. Головотяпы, будущие глуповцы, возмечтали о сильной руке, и старец Гостомысл, благословляя их на поиски князя, обещает: «…он и солдатов у нас наделает, и острог какой следовает выстроит!» (8, с. 271). Глуповские градоначальники, за редким исключением, стараются и преуспевают на этом поприще. «Безумие» власти писатель показывает в гротесковых образах безголовых правителей. Брудастый-Органчик, с «неким особливым устройством» вместо головы, исполнявшим только две пьески: «Не потерплю!» и «Разорю!». Майор Прыщ, голова которого оказалась фаршированной и была с вожделением употреблена в пищу предводителем дворянства, «одержимым гастрономической тоской». Микроцефал, или «короткоголовый», статский советник Иванов, то ли умерший от натуги, силясь постичь очередной сенатский указ, то ли уволенный в отставку «за то, что голова его вследствие постепенного присыхания мозгов (от ненужности в их употреблении) перешла в зачаточное состояние» (8, с. 374). И кульминация этого ряда – «идиот» Угрюм-Бурчеев, задумавший втиснуть в прямую линию «весь видимый и невидимый мир». «Систематический бред» Угрюм-Бурчеева возникает как сатирическое обобщение замыслов и практик социального экспериментаторства – от утопии Томаса Мора до аракчеевских поселений и современных Салтыкову общественных теорий.
Вернувшись из ссылки, Салтыков не сомневался, что будет заниматься литературным трудом. Из числа действующих журналов ближе других ему был «Современник», отношения с которым складывались непросто. Именно в этот журнал он первоначально предложил свои «Губернские очерки», но Некрасов, прислушавшись к негативному отзыву Тургенева («Это совсем не литература, а черт знает что такое!»[10]), отверг их. Правда, успех книги заставил руководителей журнала искать сотрудничества Салтыкова, и в 1857–1862 годах он помещал там свои произведения, но этим дело и ограничивалось. В январе 1862 года Салтыков выходит в отставку, предполагая издавать собственный журнал «Русская правда», однако этот проект не получил надлежащего одобрения.