Страница 12 из 51
Глава 5
Я ожидала увидеть бетонную клетку, решетки, убогий свет и запах антисептика — стандартный антураж любой психбольницы для особо опасных. Вместо этого меня встретила почти домашняя тишина и бежевые мягкие стены. Комната была похожа на камеру в премиум-классе: стены и пол обиты тканью, кровать встроена в них, и лишь маленькое окошко под потолком напоминало, что это тюрьма. Я никогда не была в подвальном помещении нашей клиники, а потому не особо себе представляла, как может выглядеть камера для таких таинственных ублюдков.
Он сидел на краю кровати, небрежно откинувшись на подушки, положив ногу на ногу. Его поза выражала не привычный страх заключенного, а скуку короля, которому надоело ждать свою аудиенцию. На нем была простая черная футболка, которая облегала широкие плечи и мощные руки. Создавалось впечатление, что мышцы не накачаны в спортзале, а выточены природой. Это не было красивым в обычном смысле. Это было природное, дикое изящество хищника. Возможно, именно так выглядел бы падший ангел, если бы его изгнали с небес. Светло-русые волосы были зачёсаны назад и лишь мелкие пряди у лица распадались небольшим водопадом. Лицо было бледным, с четко выраженными скулами. В его ярко-синих глазах не было пустоты, которую я ожидала увидеть. В них горел живой, ясный и до ужаса опасный огонь. Художники эпохи Возрождения убили бы за возможность написать такой портрет. Психиатры предпочли бы держаться подальше. Страх сковал мое тело, приклеивая ступни к полу. Но в этот момент во мне резко заговорил профессионал. «Вскрыть бы его черепную коробку и посмотреть, что там происходит», — пронеслось в голове.
Я взяла стул, поставила его на некотором расстоянии от него и села, стараясь сохранять спокойствие.
— Доброе утро, — начала я. — Я доктор Анна Миллер. Я буду вашим лечащим врачом.
Он посмотрел на меня и медленно улыбнулся. Я продолжила, задавая стандартные, хорошо продуманные вопросы. Он не отвечал, просто сидел и, казалось, наслаждался представлением. Его молчание казалось было не симптомом болезни, а оружием, которым он проверял меня. Мое раздражение росло, и я поняла, что нужно менять тактику. Я не могла облажаться.
— Я знаю, что вы не говорили с другими врачами, — сказала я. — Ни слова за три недели.
Он молчал.
— И всё же доктор Кейт посчитал, что я должна попробовать. — Я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Потому что вы меня заметили тогда. В тот день, когда вас привезли. Сказали, что хотите говорить именно со мной.
Я сделала ставку на нарциссическую потребность в контроле — если он думает, что сам выбрал врача, то, возможно, заговорит.
Он рассмеялся — тихо, без напряжения, но с ноткой одобрения.
— Вы умнее, чем кажетесь, доктор.
Голос оказался низким, чуть хрипловатым, и от него у меня сжались мышцы живота.
— Предпочитаю думать, что соответствую своему образованию, — ответила я. — Но вы не ответили на вопрос. Почему я?
Он усмехнулся и нарочито медленно провел пальцами по своей груди, словно поправляя несуществующий галстук.
— Потому что лучше я поболтаю с сексуальной блондинкой, чем с пристарелами мудаками — Он наклонил голову, рассматривая меня так, будто я была для него дико забавной. — Как вы сами думаете доктор, что будет приятнее: секс с вами или с теми старыми развратниками? – он рассмеялся, проверял границы. Хотел увидеть, как я отреагирую.
Я выдержала паузу ровно настолько, чтобы он почувствовал, что его провокация не достигла цели.
— Вы забываетесь, — спокойно сказала я. — Игры в «скажи, что я хочу услышать» со мной не работают. Мне не интересно, с кем бы вы предпочли переспать и ваши сексуальные предпочтения меня совсем не волнуют.
— А мне кажется, что вас очень даже могут заинтересовать, как вы выразились, «мои сексуальные предпочтения» … - Он пялился на меня словно мартовский кот.
Я чуть подалась вперёд, сокращая дистанцию, чтобы показать этому заносчивому психопатичному ублюдку его место.
— Вы правы, — сказала я. — Могут. Но ровно настолько, насколько они являются симптомом. Гиперсексуальность, например, часто сопутствует маниакальной фазе биполярного расстройства. Или же это может быть частью нарциссического расстройства — использование сексуальности как инструмента контроля. Так что давайте, просветите меня. Что именно вы пытаетесь доказать? Свою власть надо мной? Свою привлекательность? Или вы просто боитесь, что без этой дешёвой провокации вам нечем меня зацепить?
— Дешёвой, говорите? — Он наклонил голову, словно оценивая меня заново. — А вы, доктор, умеете быть колючей. Это... неожиданно… и так приятно.
— Я психиатр. Моя работа — быть колючей, когда пациент пытается перевести разговор в подобное русло. — Я скрестила руки на груди. — Вы хотите говорить о сексе? Пожалуйста. Только давайте сразу договоримся: я не краснею, не смущаюсь и не ведусь на примитивные уловки. Меня не соблазнить хамством, мистер Х.
Он усмехнулся с неким уважение напополам с любопытством. Он встал с кровати, медленно и демонстративно. Прошёлся по комнате и остановился у окна под потолком, упёрся ладонью в мягкую обивку стены.
— Хорошо. Давайте сыграем в вашу игру. Что вы хотите знать?
— Почему вы здесь? — спросила я. — Не в этой палате — а вообще. Почему вы не сопротивлялись, когда вас задержали федеральные агенты?
— Вы задаёте не те вопросы, которые должен задавать психиатр.
— Вы спросили, что я хочу знать, я задала интересующий меня вопрос. Будьте так любезны и ответьте на него.
— Ммм, доктор Анна, как же вы хороши, - он словно простонал эту фразу с таким бархатом в голосе, что у меня даже перехватило дыхание и закружилась голова. — Я отвечу на ваш вопрос. Я так захотел. Так надо.
— Это плохой ответ, - сказал я, собирая себя по кусочкам от его предыдущей фразы. Внутри себя я вела войну со своим глупым телом, которое отвечало на низменные призывы этого сексуального маньяка. В его случае слово «сексуального» означало нечто другое, нечто, что описывало его внешность и манеры. Это было так чертовски глупо и мне было так чертовски стыдно за себя.
— В любом случае это ответ. Нравится он вам или нет, считаете вы его плохим или хорошим-все это сути не меняет.
— Суть в том, что вы уходите от прямого ответа. «Я так захотел» — это не объяснение. Это отмазка для пятилетнего ребёнка.