Страница 6 из 8
Мой домик – где? Он стоит, не может быть. Наверх раньше вели четыре деревянные ступеньки, нижняя была перекошена – и остается таковой, вот она, скрипит. Ключ подходит к замку. Кондиционер внутри – а, вот тут перемены. Было древнее дребезжащее чудовище, вдруг сходившее с ума и замораживавшее тебя насмерть. Тут – продукт китайского гения, тихий, вежливый, уже включен в ожидании моего прибытия.
Не заплакать, ни в коем случае не заплакать от того, что этого всего не может быть, но оно есть.
А чтобы не плакать, надо сделать – что? Поставить на низкий холодильник, урчащий на перекошенном дощатом полу, пакет из столичного дьюти-фри. Открыть его, попросту нетерпеливо порвать. Стакан – вот он, древний и мутно-потертый. Веранда на воздухе, лицом к морю, крошечная, туда еле втискивается пластиковый столик и два таких же пластиковых, позорного вида кресла – вот она.
Со льдом эту штуку приличный человек не пьет. Привет из мира вечных ценностей: почти никакого спиртового удара в нос, главный вкус – апельсиновая корочка в сахаре. И оттенки ванили, конечно, и старого вина, греющая душу нежность и мягкость.
– Ты вернулся, – сказал я себе, глядя в пустоту. – Это чудо.
Я знал – на самом деле там не пустота, перед лицом у меня море. Правда, сейчас, вскоре после заката, там громадная дыра в неизведанное, ну, не совсем непроглядная: черно-оловянный мир внизу, намек на серую зелень выше.
Ничего-ничего, сейчас это произойдет, и вот уже происходит. Зеленоватые огни вспыхивают, один за другим, по линии, делящей мир пополам, и обозначают горизонт. Так ловят кальмаров – эти сгустки слизи со щупальцами, они идут на свет и стаями заплывают в сети из своих черных глубин. Сейчас, сейчас луна протиснется из-за облаков над морем, и мир возникнет снова.
Ну, а дальше был ужин в одиночестве на общей веранде, рядом с тем же невидимым морем – и еще дальше то, что вы уже знаете. Серый обезьяний хвост, свешивавшийся с крыши. Конечно, обезьяний. А чей же еще.
И на следующий день, повторим, я пошел искать Шурика. Сам пошел. Один.
Можете смеяться надо мной сколько угодно, но мысль моя развивалась так: по справочнику, на острове целых пятьсот тридцать шесть отелей. Грандиозных и маленьких. Чтобы зайти в каждый и спросить насчет большого, очень большого фаранга, который тут живет или жил раньше, нужно… допустим, отрабатывать по четыре отеля в день. А так как остров большой, очень большой, и до дальних его окончаний идти пешком не рекомендуется, то и четыре в день будет не всегда легко. Итого сколько дней получается? Что-то много.
Не говоря о том, что технически это сложно – пошлют куда подальше в половине отелей, охраняя покой постояльцев. И я даже не узнаю, где именно со мной вот так вежливо обошлись, а где подобного клиента и правда не было. В общем, проверку отелей должны вести другие люди, они здесь заседают по понедельникам, а сейчас еще никак не понедельник.
Но то жители отелей. Еще есть многочисленная армия бамов, людей песка. Это абсолютно отдельный мир. И вдобавок имеется пара-тройка прочих идей, до которых еще до понедельника у меня постепенно дойдут руки.
Но ключевое тут слово – как раз «постепенно». Как человек, долго работавший в тропиках, скажу вам, что акклиматизация и подстройка под местное время – не пустяк, даже для вполне здорового человека. А у меня еще и приказ – восстановиться (в процессе поисков).
И ведь я здесь, на острове, меньше суток, меньше суток даже в империи в целом. А раз так – выполняем приказ и действуем постепенно. Осматриваем окрестные территории, это же важно – понимать, что у тебя справа и слева, не говоря о том, что за спиной. А вот потом… ближе к вечеру… когда я стартую в задуманную небольшую экспедицию… а что если вот так, внезапно, я увижу его и скажу: ну, здравствуй, дорогой друг.
Шанс – один из тысячи. Но не ноль, потому что есть тут места, в которых… в которых… и я знаю эти места.
И вообще, какого черта. Еще ведь не понедельник, повторю в очередной раз.
Пляж – это место бесконечного парада вдоль моря, утром и на закате. И тут важно, что мои «Пески» замыкают пляж. Справа – гряда скал, скатывающихся в море как медведь-гора. Конечно, через полкилометра дальше снова идут цепочкой песчаные бухты, но вот этот всемирно знаменитый белый, шуршащий прибоем песок начинается далеко на горизонте слева – там в воду спускается еще один медведь, а завершается пляж здесь. Марширующие вдоль прибоя минуют мой домик и облюбованное мной место на песке перед ним, под густой листвой блумеи, проходят еще пятьдесят метров – а дальше дороги им нет. Только обратно. И они разворачиваются.
Мир на пляже прост и этим прекрасен. Дерево, песок, вода, небо.
Кокос прорастает в песке маленькой зеленой буквой V. Кому-то казалось, что эта мертвая голова с пучком седой мочалки не оживет, а вот размечтались. Будет еще одна пальма. Не скоро, так кто же здесь спешит.
А рядом такой же проросток блумеи, и в еще одном новом мире – не в том, что сегодня – тут вырастет громадное дерево, обожающее тянуться к морской воде длинными корнями, и под ним будет тень и покой.
Что тут еще: на грани прибоя полоса мелких, мокрых, волшебно чистых ракушек всех нежных оттенков цвета.
Но вот и парад – марширует мощный мужчина с хохолком крашеных оранжевых волос вдоль головы, от лба до затылка, за ним семенит менее мощный персонаж, хохолок у него зеленоватый. Эту парочку я определил как лиц европейской национальности, условно говоря – доны Педро.
Дальше знакомое и неизбежное явление: местный подданный с головой, закутанной в белое полотно под шляпой, тащит по пляжу на плече доску размером со стол, к ней прикреплены бусы из ракушек. А куда от них денешься, это вечная ценность, еще бы он огненную воду нес. И ведь кто-то из лежащих на пляже такое покупает.
Доны Педро дошли тем временем до конца песка и… поднялись по ступенькам в домик недалеко от моего. А поскольку с того конца линии, справа, слышалась до сей поры только немецкая речь, то они не доны, а герры.
А потом, как это я не догадался. У них же не было рюкзаков. Нашим гостиничным людям рюкзак без надобности. А те, которые маршируют по пляжу километрами – у тех рюкзаки есть. И вот еще один такой персонаж – он идет почти по воде прибоя, нет, не идет. Он постоянно переходит на трусцу, с почти военной отмашкой рук. И от него доносится странное жужжание.